Эдуард Коридоров

ОБОЗНАТУШКИ

История одной избирательной кампании

Все совпадения имен и событий в этой повести с реальными – случайны.

1.

На въезде в богом забытый поселок Верхний Уй, затерявшийся на самой границе Шайтанского автономного округа, остановился автобус. Корявая лесная дорога слабо освещалась восходящим летним солнышком, но роса еще не успела высохнуть. Отовсюду уверенно доносился птичий перещелк и пересвист, звучно пели крупные комары.

Из автобуса, почесываясь и ежась, вывалился заспанный мясистый мужчина в белых просторных штанах. Он добыл из-под пуза мобильник, быстро набрал номер и доложил:

— Мы на месте.

Закурив, мясистый выгрузил из автобуса несколько плотных тяжелых пачек, хмуро крикнул внутрь:

— Пять минут на оправку! – и принялся перебирать и раскладывать листовки.

Из автобусного нутра в лес тут же высыпала стайка девушек и, тихо переговариваясь, скрылась за деревьями. Вернулись быстро и без лишних разговоров, отшлепываясь и отмахиваясь от комаров, снова залезли в автобус. Мясистый задумчиво поглядел со взгорка в сторону поселка – тот был как на ладони. На подворьях вовсю копошились местные жители.

— Две улицы, сто пятьдесят дворов, — снова крикнул он девушкам. – Будете работать четырьмя командами, двигайтесь по улицам навстречу друг другу. Времени вам даю не больше полутора часов. В диалоги не вступать, всех, кто попадется, крестить и благословлять. Вперед, подруги.

Девушки послушно покинули автобус, но теперь их было не узнать. Каждая переоделась в рясу, на головах были туго стянуты скорбные черные платки. Грудь украшали тускло блестевшие православные крестики.

Равнодушно скользнув взглядом по своей преобразившейся команде, мясистый раздал листовки и выразительно постучал по циферблату дорогих наручных часов. Монашки степенно потянулись вниз по тропинке.

Покосившаяся избенка Ивана Полоротова стояла у самого леса, окнами к сосняку, так что зимой Иван, бывало, видел, как в сумерках прямо к чахлому его плетню пробираются волки. В поселке Иван слыл бездельником, поскольку хозяйства своего не вел, жил оглоедом, пробавляясь батрачеством у соседей. Глаза он продирал, когда все уже занимались делом.

Вот и на сей раз Иван добрых два часа еще кряхтел и ворочался на лежанке после того, как поселковый пастух собрал по дворам скотину. Выйдя во двор по малой нужде, Полоротов уставился поверх плетня – и забыл, за чем шел. Из леса прямо к нему в абсолютном молчании направлялся аккуратный отряд молодых монашек. Мягкий ветерок чуть колыхал черные рясы, а погожее солнышко золотило нагрудные кресты.

— Господи, помилуй! – прошептал Иван и попытался перекреститься, но не смог: давненько не приходилось. Церковь в Верхнем Уе отсутствовала, ее сожгли большевики еще в восемнадцатом году.

Двое монашек подошли к полоротовскому плетню. Одна сказала, моргая необыкновенно длинными махровыми ресницами:

— Бог в помощь, раб божий. Господи тебя благослови.

Вторая протянула какой-то листочек и положила на остолбеневшего Ивана размашистый крест. Монашки двинулись дальше, и пока они не скрылись за углом, Полоротов как завороженный глядел на их белоснежные, как крыло ангела, кроссовки, ступавшие то ли по грешной верхнеуйской земле, то ли по воздуху.

Медленно вернувшись в избу, Иван расправил даденный монашками листочек и прочел, шевеля губами:

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь
Дорогие братья и сестры!
Пишет вам раба Божия страстотерпица инокиня Варвара (Всеволожская). Сказано: «…и станет зрак его темным, аки нощь, и речи его станут грохотанию подобными, и искушение сатанинское принесет он с собою».
Знайте, всякий, кому богомольцы передадут это писмо: мрак великий движется тучею на нас и скоро покроет весь край наш. Повсюду вижу я греховные письмена бесами одержимого Повидлова Евгения. Берегитесь же, братия и сестры! Ибо лежит на нем, Повидлове Евгении, порча, от Сатаны ниспосланная. А получит Повидлов власть над Шайтанском, – и ляжет порча на весь край, разрушатся дома его и люди сопьются и предадутся Сатане.
Верный знак порченого Сатаною: глаз темный, тяжелый, речи крикливые и обольстительные, и Пятно проклятое лежит ниже поясницы его.
Молю вас, православные: кто касался греховных посланий Повидлова Евгения, берегите себя от порчи. Послания и письмена его поражены порчей, сожгите их немедля, а дом свой трижды обойдите с зажженной лампадою. Пуще всего следите, чтобы Детушки ваши не касались бесовской гадости этой, ибо ляжет на них Пятно и порча, и пропадут слабые души их.
Это Святое Голубиное письмо несет благословение Святых Отцов Православной Церкви. Кто болеет за судьбу близких своих, пять раз перепишите это письмо со святою молитвой и передайте людям, кого знаете. Поставьте письмо это под образа и пять дней держите, чтобы порча не вошла в дом ваш.
Не дадим же Сатане взять Власть над нами! Да пребудет с нами благодать Господня, дорогие братья и сестры!
Аминь!


Мозги Полоротова, нещадно скрипя, припомнили, кто такой этот страшный Повидлов. По радио говорили, что он хочет стать новым губернатором. Недавно бродил по поселку неведомый мужик, будто с Луны упавший, и пришлепывал на столбы и заборы красивые плакаты, изображавшие Повидлова. Один плакат он пришлепал даже на дверь конторы леспромхоза, место священное, куда вывешивались только объявления о задержке зарплаты. Обклеив весь поселок, мужик пропал так же загадочно, как появился, а самая склочная верхнеуйская баба Полетаиха долго поносила его на крыльце леспромхоза, а затем сняла с дверей плакат и пришпандорила, дура, его у себя в горнице.

После монашеского обхода поселок загудел. Люди бросили все занятия и, жужжа по-пчелиному, стали кучковаться, переходя от двора к двору. Бледная Полетаиха вынесла свой плакат на люди, порвала его на мелкие клочки и подпалила тут же, на улице, под молитвы старушек. Мужики сошлись отдельно и, достав самогон, до вечера обсуждали Голубиное Письмо. Мнение было такое, что страстотерпица Варвара зря смущает народ, но в последние годы на шайтанской земле и впрямь что-то нечисто. К примеру, в Верхний Уй так и не протянули газ, хотя и сильно обещались, и от этого из поселка съехали в другие края уже шесть семей. Одна за другой закрылись школа и больница на две койки, а леспромхоз обанкротился. Все за это ругали Ельцина, но даже ребенку ясно было, что столько бед не могло случиться без вмешательства недобрых потусторонних сил.

Пока мужики судили и рядили до беспамятства, с заборов и столбов кто-то старательно соскреб остатние повидловские плакаты. Упал вечер, хозяйки, охая, укладывали спать детей и усталых мужей.

В эту не позднюю еще пору на полянке, где утром стоял автобус, остановился автомобиль с красным крестом и надписью «Скорая медицинская помощь». Оттуда высадился десант девушек в белых халатах, с фонендоскопами на груди. Они понесли в Верхний Уй листовки с броской шапкой: «Диагноз – алкоголизм». Автор листовки, некий доктор Старопромысловский, убедительно доказывал, что действующему губернатору Василию Папченко срочно требуется принудительное лечение…

2.

В Шайтанске нарастало безумие. Оклеенный листовками, пропаханный социологами, оболтанный агитаторами город не знал, как добраться до заветной выборной даты. Продержаться оставалось полтора летних месяца.

На всех углах торчали студенты Шайтанского госуниверситета, они работали на действующего губернатора Папченко. Уличное торчание засчитывалось им вместо практики, поэтому студентов было много, всех их одели в оранжевые футболки с физиономией губернатора и обязали приставать с агитацией к каждому прохожему. Контролировали студентов милицейские патрули.

Учащейся молодежи противостояли безработные. Главный соперник губернатора Папченко, его первый заместитель Повидлов тоже раздал своей армии футболки, только зеленые, и армия ринулась бороться за чистоту и порядок.

Студенты весело подначивали безработных и бросали окурки исключительно наземь. Безработные в отместку воровали у зазевавшихся студентов сумки с агитпродукцией и увозили ее на свалку.

Одна окончательно свихнувшаяся, а может, подкупленная студентка из числа папченковских как-то пробилась через толпу к моложавому Повидлову, при всех оголила бюст и чмокнула кандидата в щечку. Повидлов смущенно покосился на прелести вражеской агитаторши и подарил ей услужливо подсунутую кем-то зеленую экологическую футболку. Сеанс предвыборного стриптиза всю неделю показывали по шайтанским телеканалам, пару раз сюжет мелькнул и на российском ТВ.

На центральной городской площади друг на друга глядели два огромных щита. Упитанный краснощекий здоровяк в пиджаке, но без галстука, гордо высился среди березок и перелесков, лозунг гласил: «Чужого не надо, своего не отдадим. Василий Папченко». Со щита прямо напротив грустными карими глазами неотрывно глядел на него красавец в интеллигентских очочках, весь в белом, снятый на фоне дымящихся заводских труб. Правой рукой он опирался на надпись: «Хлеб с Повидловым».

Под повидловским щитом постоянно дрыхли бомжи, самого отвратительного вида. Ходил слух, что их специально нанял Папченко.

Шла тихая драка за шайтанские школы, садики, больницы, за тюрьму, военный городок, за театры и музеи, за советы ветеранов и инвалидные общества, за вещевой и колхозный рынки, за борта автобусов и трамваев, за стены домов и заборы.

В штабе Папченко царило уныние. Губернатор лидировал с отрывом всего в пять процентов. Его рейтинг падал.

В штабе Повидлова тоже нарастала депрессия. Рейтинг кандидата, рванувший было вверх, вот уже неделю стоял на месте, несмотря на все усилия. Взбесившийся Повидлов прогнал за это своих пиарщиков, а заменить их было некем.

В довершение всех бед на Шайтанск упала тридцатиградусная жара, все ходили как вареные, по-рыбьи хватая воздух ртом. Избиратель массово таскал воду на огороды и слышать не желал о выборах.

Гроза ощутимо собиралась, но все не могла начаться.

3.
У человека с полированной лысиной было несколько кабинетов в разных концах столицы, и это делало его вездесущим и всезнающим, о чем обществу регулярно докладывала оппозиционная пресса. Лысого звали Андрей Вольфрамович, никто толком не знал, чем он занимается сегодня и сейчас, зато было точно известно, что Вольфрамыч при желании может все. От него исходил тонкий запах небожителя, и если кому выпадала удача вдохнуть этот запах, земной прах сам опадал с башмаков счастливчика. Надышавшись, он попадал в шефы Госкомрыболовства, или садился править таможней, или получал на откуп атомную энергетику. До Вольфрамыча добраться было труднее, чем до Кощея Бессмертного, зато от Вольфрамыча дороги лежали в самый зенит.

Именно к нему, великому и ужасному, несли Матвея Козлова стоптанные ботинки нехитрого челябинского производства. Со своей обуткой, многажды чиненной, Козлов не расставался – считал талисманом. В этих ботинках он побеждал. В них он привел к власти, наперекор враждебным обстоятельствам, пьяного больного президента, окруженного шайкой шпионов и прохиндеев. В них Козлов вымостил дорогу в большую политику двум олигархам, которыми среднестатистические матери пугали детей.

Странный тип в пыльных стоптанных ботинках, в мятой шляпе почти как у охотника на привале и в легкомысленно развевающемся буром плаще быстрым шагом прошел через Спасские ворота и, встреченный референтом, беззаботно двинулся дальше, толстостенными кремлевскими коридорами, что овеяны государственной тишиной.

Так, в шляпе и плащике, Козлов уселся перед небожителем, будто заглянул к соседу пивка дернуть.

-    Шайтанск? – спросил он полированную лысину, сияющую напротив.

Вольфрамыч поднял голову от стола и подтвердил:

-    Шайтанск.

-    Зачем? – не вынимая рук из карманов, продолжал свой допрос Козлов.

-    Кто подогревает Повидлова? – задал ответный вопрос Вольфрамыч.

-    Сметанин и Рабинович.

-    А кто накачивает Папченко?

-    Рабинович и Сметанин.

-    Они оба – финансируют. А чей человек Повидлов?

-    Сметанинский.

-    Ну вот. Если мы поможем Повидлову и он победит, завтра он вместе со Сметаниным станет нас шантажировать. Если мы поможем Папченко, он станет ручным. Потому что Папченко – ничей человек. Общий. Мотя, господин Повидлов должен стать трупом. Политическим.

-    Сколько бабла отгрузишь, Андрей Вольфрамыч?

-    Столько, столько и еще полстолька.

-    Мне нужно, чтобы Папченко исчез из Шайтанска до конца выборов. Ушлите его куда угодно, только смотрите, чтобы не спился вконец. Мне нужны полномочия, как у Саддама Хусейна. И еще столько и полстолька «зеленых», чтобы грузить местные коробки из-под ксерокса.

-    Принято. Летишь завтра утром, тебя встретят.

Обратно модного пиарщика Козлова везла кремлевская машина.

-    Знаешь, в чем фундаментальное отличие виртуальной стратегии от всякой обычной? – спросил он водителя. – А вот в чем: мы имеем дело не с отдельным сущим, брат, а с проекцией его бытия.  Крути по Садовому, — и Матвей принялся терзать свой мобильник.

4.

Алексей Баранов терпеть не мог политических убийств. За них он брал двойной тариф. Потому что — моральный ущерб.

Заказчиков Баранов знал в лицо. Как правило, они являлись попеременно, с интервалом примерно в месяц. Едва успеешь оприходовать гонорар от людей Рабиновича, приходят делегаты от олигарха Сметанина. И так далее – в режиме карусели.  

Нынче утром Алексей проснулся на час раньше обычного и понял, что придут сметанинские. Была их очередь. Он с полчаса помедитировал, сделал пять дыхательных упражнений по самурайской системе Кавадзаки и прочел наизусть стихотворение Максима Горького «Иду межой среди овса» – для тренировки памяти. Затем последовали короткий бой с фантомом в стиле «пьяный кулак», упражнения с мечом и отработка длинной серии хуков справа. Завершилось утро метанием дротиков в поясную мишень.

Сметанинские явились, когда Алексея пробил драгоценный седьмой пот. Посланцы были хорошо знакомы Баранову. Низкорослый ушастый шкет развалился в кожаном кресле, а позади молча застыл «качок», вечно таскавший министерский пухлый портфель.

-    Есть работа, — пропищал шкет, вяло наблюдая, как Баранов подтягивается на турнике. – Ты такую не любишь.

Алексей молча сел на шпагат. Шкет закинул ногу на ногу и пожаловался:

-    А у меня вот импотенция – болезнь интеллигентов. Наш объект – шайтанский губернатор. Вот евонное табло – не промахнешься.

«Качок» выудил из портфеля фотографию, и она быстро проделала путь к Алексею. Иногда, взглянув на физиономию клиента, Баранов отказывался от заказа. Редко, но бывало. В тех случаях, когда объект был хотя бы отдаленно похож на барановского кумира – непревзойденного мастера восточных единоборств Джимми Маккуксиса, известного под боевой кличкой «Одинокий волк, идущий опасной тропой по предгорьям Фудзи в поисках последнего самурая, потерявшего разум, данный ему высшей силой для постижения девяти глубин тайной магии озера Титикака».

Шайтанский губернатор Папченко не был похож на прославленного Джимми. Маккуксис был негр, а на фотографии красовался жидковолосый апоплексический толстяк с мокрыми губищами и чрезвычайно довольным выражением лица.

-    Он чего такой радостный? – спросил Алексей, возвращая фото.

-    С похмелья, — пожал плечиками шкет. – У него каждый день праздник.

Сметанинские оставили денег столько, столько и еще столько.  Выстроив две аккуратные долларовые башенки, Баранов сделал на них стойку на руках. Заказ был легкий. Уйдет на него дня три, не больше.

5.

Ректор Шайтанского госуниверситета Стыдобьев всегда приходил на работу рано. В восемь утра он уже, как штык, восседал за своим антикварным толстоногим столом и нес почти солдатскую вахту. Задача Стыдобьева в эти заповедные часы была – ждать. Со стороны могло показаться, что грузный, проплешивевший, синеносый ректор придремал, но нет, он чутко прислушивался к телефонному аппарату, одному из трех, выстроившихся невдалеке от правого ректорского уха. Утром Стыдобьеву обычно звонили люди, которых он мучительно боялся и ненавидел.

У него было две больших безысходных беды. Во-первых, университет был единственным государственным вузом в Шайтанске. Во-вторых, сам Стыдобьев был единственным академиком на огромном пространстве от Шайтанска до Японского моря – остальные скучковались в столице. Все это отравило ректору жизнь – сделало этаким академическим козлом отпущения. Сначала, представительствуя от науки на различных торжествах, Стыдобьев с наслаждением толкал речи, жал руки и поднимал бокалы. С годами наслаждение сменилось тихой смертной тоской. Он последовательно, подчиняясь голосам из телефонной трубки, поддерживал все партии и группировки, создававшиеся при московской и местной кормушках. Он, как заведенный, перерезал красные ленточки, подписывал обращения и письма, мял зад в президиумах и голосовал на заседаниях. На выборах он позировал перед фотографами для листовок с теми кандидатами, за которых утром успел замолвить словечко телефон.

Как-то зимой, выступая на уличном митинге, Стыдобьев сорвал голос. В глотке у него что-то сочно надорвалось, и с тех пор ректор мог только сипеть, как закипающий чайник, а пытаясь произносить длинные фразы — булькал. Он понадеялся было, что теперь телефон успокоится и перестанет выдергивать его из-за толстоногого стола. Однако голосовая недееспособность лишь повысила ценность Стыдобьева как свадебного генерала. Длинно говорить он отныне был не в состоянии. А краткие спичи седовласого академика шли на ура.

Тогда Стыдобьев приноровился выдергивать фразочки из передовиц официальной «Шайтанской окружной газеты» и на каждом публичном мероприятии произносил не более одной, самой подходящей.  «Наш бюджет – не дойная корова, он должен работать на всех», — вещал ректор на слете доярок-ударниц. «Обалтывание, охаивание и огульное очернение действительности – вот что мешает нам двигаться вперед», — сипел и булькал он на форуме журналистов округа. «Долгое время наши органы лежали на боку, пора поднять их с колен», — провозглашал Стыдобьев на юбилее окружной милиции. Губернатора Папченко ректор называл не иначе как мудрым дальновидным хозяйственником, вице-губернатора Повидлова – грамотным организатором и экономистом.

Когда начались губернаторские выборы, ректор сразу понял, что добром они для него не кончатся. Мудрый хозяйственник и грамотный экономист расплевались друг с другом раз и навсегда, а расплевавшись, принялись требовательно и назойливо названивать Стыдобьеву. Он должен был кого-то из них поддержать. Кого-то из них выбрать.

-    Ты, туда-сюда, не юли, — басил в трубку губернатор Папченко. – Ты, туда-сюда, вспомни, кто тебя кормит-поит, кто тебе перед Богом свечку ставит. Ты, сипатый, покажь мне лояльность, а булькнешь за того урода – мы с тобой по-нашему, по-русски, как с предателем. Суши тогда сухари, туда-сюда!

-    Определяйтесь, господин Стыдобьев, — мягко предлагал вице-губернатор Повидлов. – Вы должны понимать: если свяжетесь с тем придурком, к вам придет прокурор и побеседует о нецелевом расходовании бюджетных средств.

Прошла неделя такого телефонного кошмара, и Стыдобьев осознал: больше он не продержится. А глаза все равно распахивались в семь утра, руки застегивали костюм, ноги несли в университет.

Однажды, заняв свой утренний боевой пост, ректор быстро принял на грудь загодя захваченную бутылку и, опьянев, окаменел. Со стоическим спокойствием Будды восседал он, не замечая телефонных трелей. Это была почти нирвана, только где-то в самом глухом закоулке измученного мозга еще трепыхалась неиспользованная фразочка из газетной передовицы: «Оценивая перспективы, мы должны быть трезвыми как никогда».

За несколько последующих дней фразочка обрела некую плавность и певучесть и превратилась в заклинание. Секретарша, утратив надежду вернуть академика к прежней жизни, лепетала в ответ всем абонентам: «Стыдобьев очень занят». В конце рабочего дня академик подымался с кресла и монументально, как статуя командора, спускался к служебной машине, ни с кем не вступая в разговоры. Через неделю губернатор Папченко лично заявился в ректорат.

Большие напольные часы в кабинете гулко пробили девять утра. Стыдобьев уже прочно вошел в роль Будды, и президент страны с портрета молитвенно взирал на застывшую академическую проплешину. Нос академика напоминал перезревшую, слегка продавленную сливу, но дышал ровно и свободно. Выражение стыдобьевского лица было строгим и счастливым.

Папченко пузом открыл двери, донес его до середины кабинета, остановился, осмотрелся. Следом за ним, подпрыгивая, как горошины, в цитадель Стыдобьева проникли советник, помощник и референт. Секретарша ректора, охая и причитая, егозила перед губернатором.

-    Приходит и сидит, — хныкала секретарша. – Как придет, так и сядет. Мы и так, и сяк, а он – сиднем сидит.

Папченко подошел к ректору и заглянул ему в лицо.

-    Стыдобьев, — нараспев позвал губернатор. – Коммунизм проспишь, туда-сюда!

Не меняя истуканской позы, ректор неожиданно отозвался на знакомый голос. Внутри Стыдобьева что-то проскрежетало, пару раз булькнуло, и он отчетливо и довольно строго просипел:

-    Оценивая перспективы, мы должны быть трезвыми как никогда. Как никогда.

Вымучив эту фразу, Стыдобьев будто освободился от своей последней мирской обязанности. Лицо у него моментально подобрело и разгладилось, как у разрешившейся от бремени роженицы, а голова свалилась набок. Секунду спустя ректор захрапел, и стало ясно, что он еще на этом свете.

-    Вот это глыба! – восхитился Папченко. – Вот это матерый человечище! В баньку его, немедленно. Поддайте пару, опохмелите, по-нашему, по-русски, туда-сюда. И чтоб ни один волос с его рейтинга не упал! Вечером приеду, будем оценивать перспективы.

Спящего ректора бережно пронесли по храму науки, вложили в автомобильное чрево и увезли за город.

Нагрянувший в университет часом позже вице-губернатор Повидлов застал только зареванную и слегка поддатую секретаршу: она наткнулась на одну из «заначек» своего шефа и подлечила нервы.

6.

Матвей Козлов был не просто модным пиарщиком – во время выборов он был кормильцем для десятков семей. Еще вчера Козлов одиноко шатался в неизменном плащике и мятой шляпе по крутым московским офисам, а сегодня, глядишь, он, как пчелиная матка в улье, сидит в лучшей провинциальной гостинице, а вокруг него роем снуют рабочие пчелы, увешанные мобильниками, видеокамерами, диктофонами, ноутбуками и черт-те чем еще.

Всего за один вечер до вылета в Шайтанск Козлов мобилизовал могучую бригаду креативщиков, полевиков, орговиков, экспертов, журналистов, социологов, режиссеров, операторов, монтажеров и прочей мелкой сволочи, в карманы которой должна была перекочевать изрядная часть долларов Сметанина и Рабиновича – олигархов, которые, собственно, и бились на шайтанских выборах. Правда, и тот, и другой на всякий случай финансировали обоих фаворитов – и Папченко, и Повидлова. Так что доллары проделывали весьма извилистый путь. Сначала они, от истока близ северных нефтяных скважин, мощно текли в одном русле, затем река раздваивалась и орошала владения двух олигархов, а дальше, послушная их воле, вновь соединялась и мерно падала на мельницы шайтанских конкурентов. Брызги при этом летели во все стороны и жадно улавливались разнорабочими избирательной индустрии. В то же самое время подземные зеленые воды совершали невидимое движение в сторону кремлевских башен. Там умелые руки подымали их на свет божий и раскладывали зеленые пачки по сейфам и тумбочкам, по кредиткам и банковским счетам. Водил умелыми руками давний друг Козлова, человек с полированной лысиной, всемогущий и всезнающий Андрей Вольфрамыч.

Модный киллер Алексей Баранов, в отличие от пиарщика Козлова, всегда работал в одиночку. И очень удивился, когда оторвал в кассах аэровокзала самый последний билет на Шайтанск. Рейс оказался скуплен на корню.

Баранов летел налегке. Оружие ему должны были передать на месте. В легкую спортивную сумку он положил смену белья, разную бытовую мелочь, а основное место занял ноутбук. В недрах компьютера таился всего один любимый Барановым рабочий файл – фильм «Москва слезам не верит». Выше этого шедевра киллер ставил только ленты с участием своего кумира – интеллигентного кикбоксера Джимми Маккуксиса. Джимми первым в истории начал, разбивая противникам черепа, декламировать хокку в подлиннике. А теперь Джимми отошел от спортивной борьбы, открыл по всему миру сеть быстрых закусочных «Маккуксис» и все свое время посвятил медитации с перерывами на подсчет доходов.

Перед выездом в аэропорт Баранов принялся вдумчиво решать, как он будет одет. Встроенный платяной шкаф занимал добрую половину спальни. Баранов рыскал по всей Москве, скупая любую носильную вещь, на которой не останавливался взгляд. Его шкаф ломился от неприметных джемперочков, тусклых свитеров, затрапезных курточек, облезлых штанов, нечищенных ботинок. Перебрав свою коллекцию, Алексей остановился на кургузом серо-буром плаще, вышедшем из моды лет двадцать назад, и, поразмыслив еще с полчаса, напялил шляпчонку, помятую еще при ее рождении до такой степени, что владельцу хотелось помочь материально.

Баранов благополучно преодолел все уровни аэропортовского ада и в числе последних не торопясь взошел по трапу. В салоне стояла необычная нервная суета – с прихохатываниями, похлапываниями по плечам и прочей чепухой. Похоже было, что в Шайтанск летела одна большая дружная компания.

Пару раз киллеру наступили на ногу, но он смолчал, обуви было не жалко. Один верзила с прокуренной рыжей бородой почему-то закричал, увидев Баранова: «Здорово, старик!» — и полез обниматься. Алексей вежливо обнялся с сумасшедшим и даже выдавил: «Очень приятно!».

Наконец он пролез в хвост самолета, к своему месту. Машинально поставив сумку на кресло, он взглянул на соседа и обомлел. Рядом, раскрыв ноутбук и ожесточенно настукивая по клавишам, сидел его двойник – такой же плащ, такая же шляпа. Баранов смущенно снял головной убор, помял его еще сильнее и смущенно вернул обратно.

А пиарщик Козлов не обратил никакого внимания на соседа. Он должен был за время полета сочинить концепцию избирательной кампании. Он и сочинял. «Мочить соперника будем так», — энергично прыгали буковки на экране ноутбука …

7.

До 11 лет Саша Грешняков рос тихим, добрым, покладистым мальчишкой. Пока не случилось то, что перевернуло его жизнь и лишило покоя.

Учительнице истории вздумалось провести в Сашином классе урок по Конституции СССР. В близлежащем книжном магазине моментально был раскуплен весь залежавшийся запас брошюрок – пионеры готовились к уроку. Приобрел Конституцию и Саша. Дома он добросовестно открыл ее и принялся читать. И вдруг с ужасом осознал, что не понимает ровным счетом ничего. Прочитанное, плавно покувыркавшись по Сашиным извилинам, в конце концов без остатка пропадало в какой-то черной дыре. Мальчика пробил холодный пот.

Родители еле уложили его в кровать, Саша плакал и вырывался. Ночью он вскочил и вновь бросился к Конституции. Дело пошло еще хуже. Теперь маленький Грешняков не мог даже прочесть брошюрку. Буквы не хотели складываться в слова. Саша в панике развернул лежавшую рядом папину газету «Правда» — все было нормально. «Правду» он читал и понимал. Но Конституция упорно сопротивлялась.

Остаток ночи мальчик мучился кошмарами. Во сне он плутал какими-то длинными улицами, а за ним неотступно следовал черный автомобиль. Время от времени из «членовоза» вылезал строгий старик и кричал в лицо перепуганному Грешнякову: «Выучил Конституцию, поганец?».

Урок прошел как в тумане. Когда Грешнякова вызвали к доске, он чуть не упал в обморок. С «двойкой» в дневнике бедный Саша вышел вон из класса и побрел куда глаза глядят.

Неподалеку от школы он наткнулся на лошадь. Она, изредка перетаптываясь, смирно жевала подсыхающую осеннюю травку, сзади, в пустой телеге, лежал какой-то скарб, но хозяина не было. Грешняков отражался в грустных карих глазах лошади, как будто плавал в море сострадания.

В затмении Саша достал из ранца Конституцию и протянул ее к щетинистым лошадиным губам. Лошадь задумчиво съела брошюру, вздохнула и вдруг сказала ровным баском:

-    Что же ты наделал, пионер Грешняков? Ведь ты меня отравил Конституцией. Теперь на тебе навсегда лежит лошадиное проклятие.

Саша сильно изменился. Он стал пугаться, когда его окликали, плохо спал, раз в неделю обязательно писался во сне. Временами Грешняков беспричинно всхрапывал, как конь. Во сне его допрашивали, пытали, мучили важные дядьки в лоснящихся костюмах: «Где Конституция? Куда ты ее дел? Зачем отравил лошадь?».

Судьба Грешнякова развивалась противоречиво и насмешливо. Со стороны все выглядело вполне замечательно, но сам Саша, минуя очередную жизненную веху, наполнялся ужасом. Его влекло по пути, которого он больше всего желал избежать. Грешняков с блеском окончил юридический институт, легко вписался в тогдашнюю партийную номенклатуру. При всем при этом молодой юрист Александр Семеныч совершенно не понимал законы, указы и постановления. Он даже не мог их прочесть. Но ему фантастически везло. В институте Грешнякову автоматически ставили «зачеты», а на экзаменах не задавали вопросов. Позже, в судах, прокуратурах и иных присутственных местах, дела, которые вел Грешняков, разрешались сами собой, без всякого усилия с его стороны. И все равно Александр Семеныч волновался, трясся, как осиновый лист, унимал тремор и тревожно всхрапывал. Контроль над собой он терял полностью, если рядом звучало слово «Конституция». В эти моменты Грешняков вытягивался в струнку и впадал в забытье. Ему казалось, что он дает признательные показания в некоем мрачном подземелье, и в протокол вносится самая жгучая тайна – о том, как он скормил лошади Конституцию. На самом деле, впав в забытье, Грешняков, отстраненно глядя в пространство, металлическим голосом произносил всякий раз одно и то же:

-    Основной закон, товарищи, дан нам не для того, чтобы бесконечно пережевывать его на всех углах. Мы не лошади, а Конституция – не сено. Прошу иметь в виду: я этого не потерплю. О ваших антигосударственных выходках будет доложено куда следует.

Придя в себя, Грешняков мучительно пытался выяснить, выдал ли он тайну. Но после нескольких таких монологов вокруг Александра Семеныча образовалась настоящая полоса отчуждения. Коллеги его сторонились. Грешняков понимал это по-своему. Он был убежден, что остальные юристы брезгуют подавать руку человеку, который отравил Конституцией неповинную животину.

Свой тяжкий крест Грешняков протащил по многим ступеням служебной лестницы. Эпоху демократизации Александр Семеныч встретил членом коллегии Верховного суда. Тогда-то его и вызвал к себе президент страны.

-    Есть такое мнение, — сказал президент Грешнякову, не знавшему, куда девать потные ладони, — шта-а нашей стране нужен специальный судебный орган – Конституционный суд. И есть предложение поставить вас во главе. Как вы на это смотрите, уважаемый Александр Семеныч?

Грешняков неожиданно вскочил, опрокинув стул, и вперившись в президента водянистыми голубыми глазками, отчеканил уже известный нам монолог о сене, лошадях и Конституции. Пригрозив президенту доложить куда следует, Александр Семеныч всхрапнул, и его вздыбившиеся рыжие волосики улеглись на место. Трясущимися руками подняв стул, Грешняков пролепетал:

-    Мы все, как один – за главенство законов… И за верховенство… И даже за диктатуру… А что касается лошадей – это случайность. Это нечаянно…

Вернувшись из Кремля, Александр Семеныч был уверен, что потерпел крах. Но жизнь непостижимым образом продолжалась. И вскоре президент назначил Грешнякова председателем Центризбиркома.

Александр Семеныч потел, трясся и всхрапывал в прежнем ударном режиме. В хроническом испуге он получал в администрации президента руководящие указания и воплощал их в жизнь, мотаясь по регионам. Выборы должны были заканчиваться так, как хотел всесильный Андрей Вольфрамыч, человек с полированной лысиной. И Грешняков отчаянно бросался в самую стремнину бесчисленных предвыборных конфликтов и интриг, чтобы привести их к нужному знаменателю. Душа Александра Семеныча прочно обосновалась в пятках и редко напоминала о себе.

Председатель Центризбиркома всегда был готов к худшему. Оно неминуемо наступило бы, если б Андрей Вольфрамыч хоть раз произнес слово «Конституция». Но человек с полированной лысиной обходился другими словами. И звезда Грешнякова все сияла на политическом небосклоне. В газетах о нем писали: «Непримиримый защитник конституционных основ».

В очередной раз посетив Андрея Вольфрамыча, Александр Семеныч получил приказ отправляться в Шайтанск.

-    Есть там такой нитратный фрайер по фамилии Повидлов, — сказал Грешнякову человек с полированной лысиной. – Слетай, пощупай его за задницу. Пусть понервничает, потаскается по судам. Сделай так, Семеныч, чтобы место его было у параши, а не в кресле пахана.

Председатель Центризбиркома согласно всхрапнул, а ладони его между тем вспотели.  Он уж давно подготовился к командировке в Шайтанск, только не знал, кого будет приказано топить. Вышло, что Повидлова. А Повидлов был непрост и опасен. За ним стояли несметные алюминиево-нефтяные доллары олигарха Сметанина. Александр Семеныч уже набрался кой-какого опыта и знал: на эти самые доллары его, Грешнякова, без сомнения, попытаются купить. Кроме того, опыт подсказывал, что он, Грешняков, без сомнения, на эти самые доллары купится.

И как же в таком случае он отвертится перед Андреем Вольфрамычем?..

8.

Банно-прачечным хозяйством губернатора Папченко заведовал его старый сослуживец и земляк, отставной полковник Кривонос. Он там и жил, в загородной баньке, четвертый этаж которой едва виднелся из-за неприступного забора. Кривонос жучил обслугу крутой армейской дисциплиной, за провинности понижал в звании, лишал увольнительных и заставлял стирать портянки.

Личный состав бани встретил губернатора, как всегда, выстроившись у ворот, и старший банщик, чеканя шаг, поднес Папченко хлеб-соль. Деловито отломив краюшку и скомандовав: «Вольно, бесштанная гвардия!», губернатор пожаловался Кривоносу:

-    Дела заедают, туда-сюда. Хоть из парилки не вылазь! – и проследовал в баню.

В огромном предбаннике, отделанном уральской яшмой, у камина с шикарной бронзовой решеткой томилась чиновничья очередь. Проводив взглядом прикрытое простынкой губернаторское пузо, чиновники устремились к отставному полковнику.

-    Проходь по двое, с закуской, — распорядился Кривонос.

В парилке крепко пахло березой и квасом, двое банщиков трудились над губернаторской тушей. Папченко жмурился, лежа на животе. Поодаль, за низеньким столиком, расположились голые референт, помощник и советник. По знаку губернатора один из них время от времени подносил шефу рюмочку холодненькой водки и, на кусочке ржаного хлеба, то ломтик сальца, то молоденький малосольный огурчик, то ядреный маринованный рыжик. Иногда Папченко протягивал жирную ручищу к подносу, с которым являлись очередные посетители, и брал закуску оттуда.

За час через парилку прошли главный финансист Шайтанского автономного округа Пресыщняк, «социальный» министр Полумеров, мэр Шайтанска Хреноватый, два конкурирующих партийных лидера коммунист Репчинский и демократ Укропчинский, начальник окружного ГУВД генерал-майор Взяткин, прокурор округа Неконкретнов и спикер окружной Думы Проворонин. Все пророчили губернатору победу на выборах и обнадеживали полной поддержкой. Папченко пыхтел, избиваемый березовыми вениками, и нещадно ругался:

-    Все вы цэрэушники-двурушники, туда-сюда! Только шасть за порог – и к Повидлову побежите на всех ногах! Глядите, если узнаю -  вам здесь не жить, туда-сюда!

Последним пред губернаторские очи предстал гендиректор Шайтанского алюминиевого завода Маленьких. Он принес портфель, набитый деньгами.

-    На чем экономишь? – кричал Папченко. – На мне экономишь! Разве это по-нашему? Разве же это по-русски? А сколько бумажек Повидлову снес, туда-сюда? У, иуда! Гляди, узнаю – тебе здесь не жить!

Покончив с приемом посетителей, багровый губернатор развалился в опустевшем предбаннике.

-    Повбивать бы всю эту свору, — пожаловался он полковнику Кривоносу, — да другие еще хуже. Как там наш академик, оклемался? Тащи его ко мне, туда-сюда.

Кривонос отдал честь и ринулся исполнять приказание. Ректор Шайтанского госуниверситета Стыдобьев, заболевший на почве предвыборного раздвоения личности, в целом пришел в себя. Для закрепления успеха главнокомандующий баней даже заставил Стыдобьева совершить марш-бросок по периметру забора.

-    Ну, товарищи ученые, доценты с кандидатами, — сказал Папченко Стыдобьеву, — поддержим мудрого хозяйственника, туда-сюда? Или где?

-    Оценивая перспективы, мы должны быть трезвыми, как никогда, — довольно бойко просипел в ответ ректор. – Делая свой выбор, граждане вручают судьбу округа в надежные руки.

-    Вот то-то и оно, — подытожил Папченко. – Подписывай давай бумагу, по-нашему, по-русски – и свободен.

Референт подсунул Стыдобьеву загодя заготовленный текст листовки «Ученые – за опыт и мудрость». Ректор бодро поставил автограф, чокнулся с губернатором, влил в себя водку – и вдруг вновь впал в прежнюю каталепсию. Усталый Папченко пожал плечами:

-    Отгрузите его домой, туда-сюда.

Полковник Кривонос лично руководил погрузкой. Остолбеневшего ректора дюжие банщики отвезли домой и сдали с рук на руки жене. И тут же у подъезда остановилась машина вице-губернатора Повидлова. Его посланцы забрали академика и доставили в загородную резиденцию своего патрона. Там над Стыдобьевым долго колдовали врачи и экстрасенсы, и в результате он подписал воззвание «Ученые – за новый экономический рост».

Домой академика подбросил гендиректор Маленьких, который только что отдал Повидлову портфель с деньгами.

9.

Всю дорогу до Шайтанска модный пиарщик Матвей Козлов  плодотворно работал. Ноутбук ходил ходуном. В компьютерную память упадали драгоценные байты предвыборной стратегии. Скупым строчечкам — для непосвященного они показались бы абракадаброй – назначено было превратиться в бронебойные массовые акции, разящие наповал плакаты и листовки, оглушительные статьи, тайные партизанские операции, замешанные на «черных» технологиях. Козлов получал свои деньги именно за то, что вот так вот, пролетая над ничего не подозревающей страной, сбивал в тучное стадо, сортировал и подвергал испытаниям новорожденные мысли и идеи. Гонорар Матвея за десяток страниц маловнятного текста многократно превосходил месячные заработки педагога или врача. Козлов «делал» тех, кто назначает зарплату всем прочим…

Наблюдая за беззаветным трудом пиарщика, киллер Алексей Баранов поборол внутреннее беспокойство. То, что они с этим субъектом, терзающим ноутбук, оказались одинаково одеты, — конечно, прокол. Но из разряда непредсказуемых. Косясь краем глаза на экран компьютера, Баранов понял, что его двойник тоже как-то связан с выборами, но на чьей стороне он работает, киллеру выяснить не удалось. Сочиняя свой опус, субъект избегал фамилий и имен. Он писал: «Наш мальчик должен выглядеть авторитетным сторонником президента». Или: «Мочить козлов надо в сортире, который они сами и построили».

Утомившись, Баранов прикрыл глаза и медленно прочел про себя 13-ю суру Корана «Гром» — испытанный способ скоротать время. «Он посылает молнии и поражает ими тех, кого пожелает, когда они препираются об Аллахе, — ведь Он силен в бое», — бормотал киллер. Потом он занялся статической гимнастикой по методу своего кумира Джимми Маккуксиса – поочередно напрягал и расслаблял мышцы, стараясь при этом сохранить неподвижность.

Наконец раздрызганный «Ту» приземлился в Шайтанске. Пиарщик захлопнул ноутбук только тогда, когда основная часть пассажиров уже покинула салон. Киллер решил сойти самым последним. Его должны были встретить прямо на летном поле.

…Отставной полковник Кривонос, давний соратник губернатора Папченко и главнокомандующий его банно-прачечным хозяйством, любил четкость во всем. Ему было поручено встретить в аэропорту московского пиарщика – и полковник подкатил минута в минуту. Его без проблем пропустили на летное поле: Кривонос предусмотрительно взял черный «мерседес» в гараже администрации губернатора. Других машин там и не было, так что все в Шайтанском автономном округе знали: если мчится черный «мерс» — в нем губернаторские ребята.  Остальным местным вип-персонам пришлось довольствоваться машинами другой масти – пусть хоть серо-буро-малиновыми.

Притормозив у самолета, старший банщик, сидевший за рулем, — ну прямо Шварценеггер в дорогом костюме и черных очочках, — пулей выскочил наружу и открыл дверь перед полковником. Кривонос солидно вывалился с заднего сиденья – и потерял дар речи. В пяти метрах от него стоял еще один черный «мерс», возле которого толклись люди вице-губернатора Повидлова. Что особенно обидно, повидловские как будто в насмешку тоже напялили солнцезащитные очки.

И делегация конкурента, в свою очередь, оторопела, узрев торжественный выход полковника. Но сильно удивляться было некогда: по трапу повалила толпа москвичей. Шумная публика, увешанная камерами, штативами, сумками, быстро забила аэропортовский автобус. Трап опустел, а к «мерсам» так никто и не спустился.

Когда встречающие начали уже волноваться, из самолета друг за другом вышли двое. Оба – в затрапезных плащиках, мятых шляпах и опять-таки в черных очках. Увидев два одинаковых «мерса», московские гости застыли, едва ступив на трап.

Баранов принял решение первым. У него была гарантия избежать ошибки – пароль. Уверенно направившись к полковнику Кривоносу, киллер негромко, но твердо произнес:

-    Я привез лекарства для вашего папы.

-    Папе стало гораздо лучше, — нашелся бывалый полковник. И добавил, улыбнувшись:

-    Он как с утра подлечится – так сразу на поправку.

Баранов шутке не улыбнулся, но в целом отзыв был правильный, Кривонос нечаянно попал в точку. Киллер сел в его «мерседес». Пиарщика Козлова – делать нечего – подхватила машина соперников.

С легкой руки полковника произошла грандиозная путаница: московские знаменитости держали путь прямиком к тем, кого приехали «мочить».

10.

Вице-губернатор Евгений Повидлов всецело и безраздельно доверял одному человеку. Это был странный человек. Он напоминал увеличенного до гигантских размеров карапуза. Пухленькие, в перетяжках, ручки, румяные щечки, кнопочка-носик и непослушные волосики нежного персикового цвета – таков был облик директора телеканала «Шайтанка» Вадика Кострова. Полная превратностей жизнь, правда, слегка подпортила вадикову младенческую свежесть: в минуты напряженных раздумий по его лицу пробегал нервный тик. Но и это выглядело потешно – будто малышу вздумалось побаловаться. Глаза сходились к переносице, а носик делал активные нюхательные движения. Непривычному собеседнику могло показаться в такие моменты, что Вадик дразнится.

Своей карьерой Костров был обязан вечнозеленой реке, на берегах которой раскинулась империя олигарха Сметанина. А припасть к водам этой бурной реки Вадику посодействовал лично Повидлов. Иначе бы Вадик до сих пор бедствовал на комсомольских побегушках. Но все сложилось как нельзя лучше. Повидлов помог Кострову основать в Шайтанском автономном округе телеканал, альтернативный государственному, а благодарный Вадик сделал все, чтобы богатства округа нашли достойного хозяина. На территории заводов врывались люди в камуфляже, в тишине кабинетов очень прилично одетые мальчики передавали чиновникам аккуратные конвертики, а Вадик Костров пек, как блины, выпуски новостей. Если люди в камуфляже были посланы Сметаниным и Повидловым, то из теленовостей канала «Шайтанка» следовало: на завод наконец-то пришли рачительные хозяева. Если чиновник отказывался от взятки, акулы костровского телеэфира методично вгрызались ему в глотку. И как только очередной завод падал к ногам олигарха, сразу увеличивалось финансирование телевизионной зондеркоманды.

Избирательные кампании вообще были любимым делом Вадика. Повидлов обычно ставил его во главе штаба. Работал Вадик как по нотам. Первым делом он выпускал от имени соперников листовку или газетку самого грязного содержания. Вслед за этим телеканал «Шайтанка» пару недель информировал возмущенную общественность о кознях «черных» пиарщиков. И полдела было сделано. Все остальное время Костров проводил в долгих совещаниях со специально нанятыми командами политтехнологов. Спорили до хрипоты о том, о сем, с рассветом расходились по домам. Выспавшись, Вадик затевал новый раунд совещаний. Рано или поздно выяснялось, что сочинять предвыборную программу, выпускать буклеты и листовки некому и некогда. Прежняя команда политтехнологов безжалостно изгонялась, нанималась новая, которая успевала хоть что-то выдать на гора в первые дни, пока расписание штабных посиделок еще не устаканилось. Как ни странно, кандидаты, которым помогал Вадик, побеждали. Скорее всего, происходило это потому, что сотрудники телеканала не участвовали в предвыборных всенощных бдениях – и «Шайтанка», в отличие от несчастных политтехнологов, в течение всей избирательной кампании была свежа, остра, здорова и работоспособна.

Решив побороться за губернаторское кресло, Повидлов по старой привычке бросил Кострова «на штаб». Вадику не нужно было объяснять, что к чему, он со всей возможной энергией начал устраивать грандиозные полночные совещания и уже успел расстаться с одной осатаневшей от недосыпа технологической командой. И вдруг вмешалась Москва. Действующему губернатору Папченко удалось нажать на какие-то рычаги, и безотказное оружие массового поражения – телеканал «Шайтанка» — в одну секунду выпало из пухлых костровских ручек. Московское министерство приостановило действие телевещательной лицензии. Можно было судиться, но факт оставался фактом: до конца выборов телеканал заглох.

В штабе установилась траурная тишина. Изредка по коридорам проскальзывали поддатые тележурналисты, не знавшие, как убить время. В кабинете Вострова орал телевизор: ободренная отсутствием конкуренции Шайтанская государственная телерадиокомпания славила губернатора Папченко. В данный конкретный момент он рассуждал о переделах собственности:

-    …И вот я говорю ему: ну, проходи, садись. Беседуем – симпатичный человек, умный, видно, что срок не зря мотал, складывать-вычитать поневоле умеет. Я даю ему поручение, и он, по-нашему, по-русски, вкладывает деньги в капитальное строительство. Я, вообще, хочу, чтобы прекратились уже эти разговоры про шайтанскую мафию. У нас — рыночная экономика, туда-сюда!

На днях местные шайтанские отморозки отщипнули маленький кусочек от краешка сметанинского пирога – люди в камуфляже ворвались на Верхнеуйскую лесопилку и поперли оттуда все начальство. Разоблачать связь отморозков с действующим губернатором было теперь некому: телеканал «Шайтанка» умер.

«Навеки умолкли веселые хлопцы, в живых я остался один», — мрачно напевал Вадик, наблюдая, как быстро – буквально за несколько дней – победоносное шествие Повидлова к губернаторскому трону было офлажковано и остановлено.

Как-то вечером Костров и Повидлов остались в штабе наедине. Был совершен обычный ритуал – отключены телефоны, телевизор, включен генератор помех: Вадик фанатично верил, что его прослушивают спецслужбы. Повидлов протер очки и швырнул их на стол:

-    Обрыдли окуляры. Рамы-то я себе вставил, хожу, мордой торгую, а рейтинг все одно как на свалке нашли. В нашей ситуевине мне уже фиолетово под Гарри Поттера канать.

-    Начал – таскай, — сказал Вадик, сведя глаза к переносице и понюхав воздух.

-    Дело пахнет гексогеном, — вице-губернатор водрузил на стол ноги в дорогих штиблетах. – Нас конкретно заказала Москва.

-    А что Сметанин? Может быть, разрулит?

-    Сметанин платит. Но там хотят его равноудалить куда-нибудь подальше. Там хотят маленько попилить собственность на свежачок.

Вадик промолчал, переваривая услышанное. Оно неопровержимо свидетельствовало, что его, Кострова, звезда, еще вчера неугасимо полыхавшая синим пламенем, теперь чудом цепляется за шайтанский небосклон.

-    А может, в Москве просто лепятся какие-то непонятки? – осторожно предположил Вадик. – Может, надо просто по-пацански добазариться с шишкарями? Ведь наш губер – ни о чем. Он конкретно не догоняет современного этапа.

-    Это не играет никакой рояли. Ты же в курсах: Папченко – прогнутый нейтрал, — объяснил Повидлов. – За откат он любому хорошо сделает. Московским дружбанам это в кайф. Они боятся, что наша братва войдет в силу и начнет диктовать.

-    Рынок неизбежен, как рак капитализма, — сказал Костров.

-    Да, только весь вопрос в том, кому доведется жить в эту пору прекрасную. Один человечек стукнул мне, что к нам на днях летит Грешняков. Центризбирком спустили с поводка – вот и прикинь, кому он откусит пятки. А еще мне шепнули, кто закрыл «Шайтанку». Закачаешься: по личному звоночку от Андрея Вольфрамыча.

-    Да-а-а, — убито протянул Вадик. – Красивое мочилово. Вот тебе, бабушка, и юркни в дверь.

-    Теперь и скажи мне, в чем сила, брат?.. Направляют нас прямо к стеночке сопливым носом.

-    Сила – она в ньютонах, об этом мама писала… Что будем делать?

-    Нам, Вадик, столько междометий сказали, что пора ногами драться. Они нас нацелились и мертвыми замучить, ясен пень. Выход один: спустить на них какого-нибудь Тарзана, мясника мышцастого. Пока губер не отшкворчит, нас будут рубать за все голодающее Поволжье.

Именно после этой исторической беседы киллера Баранова навестили в Москве сметанинские люди. Но из-за путаницы в аэропорту к шайтанскому телепузику Вадику направлялся теперь модный пиарщик Козлов, посланный столичным небожителем Андреем Вольфрамычем для того, чтобы «мочить» его незабвенного шефа, вице-губернатора Повидлова…

11.

Председатель Центризбиркома Александр Грешняков, как мог, боролся с коррупцией. Всякий раз, отправляясь в регион, где бушевала избирательная кампания, он из принципа предпринимал меры сугубой предосторожности. Вот и нацелившись на Шайтанск, Грешняков позаботился, чтобы никто из взяткодателей к нему не подступился на пушечный выстрел. Хоть и чувствовал, и знал, что проиграет в этой неравной борьбе, все равно заказал отдельный самолет, окружил себя глазастой свитой, а перед вылетом дал пресс-конференцию. Сжигая для себя мосты, заявил журналистам, что озабочен шайтанской ситуацией – агрессивным стремлением олигархических ставленников попасть во власть любой ценой. Теперь ребенку ясно было, зачем Грешняков летит в Шайтанск – «валить» тамошнего вице-губернатора Повидлова, тесно связанного с финансовой империей олигарха Сметанина. Яснее ясного и то, что за долговязой фигурой председателя Центризбиркома стоят надменные кремлевские башни, за стенами которых в узелок сплелись всероссийские политические козни.

Но в глубине души уверен был Александр Семеныч: доберутся до него люди с плотным конвертиком. И перекочует этот конвертик в грешняковский карман как пить дать, какой бы угрозой лично для Грешнякова ни веяло от заплечного Кремля.

И точно. Уже в самолете, взявшем курс на Шайтанск и набитом свитской публикой, настигла Александра Семеныча рука судьбы. Едва Грешняков уединился в туалете, дверная задвижка мягко перещелкнула, и в образовавшуюся щелочку просквозила белокурая стюардесса с красивым, но как бы стертым лицом. Пока застигнутый врасплох бедолага лихорадочно застегивал штаны, посетительница успела кокетливо улыбнуться, проворковать: «Это вам от господина Повидлова в знак благодарности», вынуть откуда-то из тесноты бюста плотный конвертик и нагло поместить его именно в ту укромную прореху, которую Александр Семеныч все это время безуспешно пытался ликвидировать. Вслед за этим стюардесса послала Александру Семенычу воздушный поцелуй и дематериализовалась, оставив легкий цветочный аромат.

Грешняков чихнул, снова запер дверь и, немного волнуясь, пересчитал доллары, нежно пахнущие ландышем. Как он и предполагал, их лежало в конвертике двести тысяч. К зеленым бумажкам была приложена белая. На ней был набран короткий текст:

«ЗАЯВЛЕНИЕ

Центризбирком доволен ходом шайтанских выборов. Никаких нарушений мы не обнаружили. Соперники ведут себя в соответствии с нормами Конституции. Особенно я благодарен Евгению Повидлову за искреннее желание участвовать в выборах, полностью соблюдая закон».

Председатель Центризбиркома привычно споткнулся на слове «Конституция» и коротко всхрапнул — дало о себе знать лошадиное проклятие. Смысл только что прочитанного заявления сразу же предательски выветрился из головы и не желал туда возвращаться. Остались лишь два словечка – Повидлов и Конституция. В Александре Семеныче что-то тоскливо заныло, как всегда после приступов конституционного забытья.

В шайтанском аэропорту его ждала свора журналистов. Вымучив улыбку, Грешняков дал себя окружить микрофонами.

-    Как вы оцениваете ход нашей избирательной кампании? – пропищала какая-то деваха, вставшая на цыпочки, чтобы ее было видно из-под телеоператорских локтей.

-    Видите ли, — снисходительно начал Грешняков, — я только еще собираюсь вникнуть в ситуацию, а вообще… — и тут он нечаянно похлопал рукой по карману, где покоился заветный конвертик.

Едва Александр Семеныч вспомнил о Повидлове и Конституции, взор его остекленел, рыжие волосики встали дыбом, а сознание отключилось. Буравя толпу выцветшими глазками, забывшийся Грешняков механически проскрипел обычное свое заклинание:

-    Основной закон дан нам не для того, чтобы бесконечно пережевывать его на всех углах. Мы не лошади, а Конституция – не сено. Прошу иметь в виду: я этого не потерплю. Об антигосударственных выходках будет доложено куда следует.

Придя через полминутки в себя, председатель Центризбиркома вновь обрел обычный мирный внешний вид, потер вспотевшие ладони и с поникшей головушкой протиснулся сквозь ряды остолбеневших журналистов. Ему было мучительно стыдно и просто плохо. Он понятия не имел, чего наговорил прессе. В любом случае, дело пахло большим скандалом и – не так явственно – цветочным ароматом, все еще исходившим от прикарманенных повидловских «баксов».

Сутулая спина чиновника еще маячила невдалеке, а низкорослая деваха, задавшая Грешнякову первый и единственный вопрос, уже пищала в телефонную трубку:

-    Жора, готовь эфир, у меня сенсация! Грешняков заявил: сейчас прольется чья-то кровь. Чья, не сказал, но ты бы его видел – прямо Кибальчиш под гипнозом!

Журналистская братия врассыпную ринулась нести сенсацию шайтанскому народу.

12.

Шайтанский губернатор Василий Папченко уважал мощь, размах и монументальность. В его рабочем кабинете можно было бы разместить средних размеров стадион. Иной слабонервный подчиненный, вызванный губернатором «на ковер», не мог осилить и половины пути к папченковскому пузу. Подавленный величием апартаментов госслужащий, дрожа полусогнутыми, застывал где-то посреди этих просторов, и вдобавок его пригибал к надраенному паркету гулко разносившийся бас начальника:

-    Ну что, иуда, нагегемонил проблем губернатору, туда-сюда? Проходи, не стесняйся, сейчас получишь прямой наводкой по жопе сковородкой!

Только после этого госслужащий вновь обреченно брал курс на колышущееся далеко впереди губернаторское чрево…

За рабочим кабинетом располагалась гораздо более скромная комната отдыха, где при желании можно было бы устроить раздевалку для футбольной команды. Здесь-то Папченко и принимал свой утренний коньячок. На длинном диване в углу ждали указаний непроницаемые советник, помощник и референт.

Однако взор губернатора был обращен пока в другую сторону: Папченко вел оживленный диалог с телевизором.

-    Сегодня утром в Шайтанск прилетел председатель Центризбиркома Грешняков, — пищала популярная телеведущая.

Губернатор, дернув рюмашку, немедленно отозвался:

-    Еще как прилетел, голубушка. А куда ему деваться, туда-сюда? Сверху благословят, по-нашему, по-русски – и пешком сюда дошлепаешь!

-    Прямо в аэропорту Грешняков сделал неожиданное и даже более того – сенсационное заявление, — пучила глаза деваха.

-    Еще какое ожиданное, ласточка! – ответил ей губернатор. – Ждем его не дождемся, этого заявления! Мы за него, за это заявление, кровь проливали!

-    Грешняков дал понять, что кому-то из основных соперников на нынешних губернаторских выборах точно не поздоровится. И это еще слишком мягко сказано, — жарил телевизор.

-    Ой, мягко сказано, курочка ты моя, — колыхал пузом губернатор, — ой, ласково сказано. Да мы подонка Повидлова совсем здоровья лишим, мы сок с него выжмем, мы ему, воробышку, шмяк-шмяк-шмяк-шмяк — такой импичмент подшустрим!

На экране возник дракулоподобный Грешняков и исполнил свой монолог про Конституцию и сено с таким остервенением, что Папченко забыл донести до рта очередную рюмашку.

-    Видали?! – крикнул он советнику, помощнику и референту. – Слыхали, иуды, туда-сюда?! Это же все! Подонку Повидлову – конецкий и трубецкой! Крышка! С бантиком! Старый Кремль стучит в окно, понимаешь!

Советник, помощник и референт зашуршали блокнотиками: в такие моменты на губернатора нисходили различные озарения, которые следовало неуклонно претворять в жизнь.

Папченко могучим движением влил в себя последнюю утреннюю дозу, вскочил с кресла, и празднично накалившаяся атмосфера стала со свистом обтекать его целеустремленное пузо.

-    Юристам — жалобу в суд кропать на подонка, срочно, — командовал Папченко. – Этот суд – теперь наш. Писакам – сочинять обращение к народу про честные выборы. Московского пиарщика – днем ко мне, будем революцию делать, туда-сюда. До этого – встреча с Грешняковым. Самое главное – свяжите меня с Москвой, с Андреем Вольфрамычем, любой ценой, в любое время, за любые деньги, туда-сюда!

Советника, помощника и референта одного за другим сдувало ветром с дивана. Сквозняк приносил в комнату отдыха благодатные шумы – верное свидетельство кующейся, пока горячо, победы. Огромные губернаторские апартаменты мигом наполнились жизнью. Стучали женские каблучки, кто-то на кого-то орал, дребезжала компьютерная клавиатура, как по команде сновали с бумажной поклажей муравьи-чиновники.

В этот радостный, искрящийся момент под боком губернатора вкрадчиво провякал аппарат из разряда секретных и неприкосновенных. Папченко рывком сдернул трубку – как будто подбросил к уху пудовую гирю.

-    Мои подштанники тебе, товарищ красный губернатор! – прошелестел в трубке знакомый уверенный голос. – Как там твой фюзеляж, все крепнет?

-    Андрей Вольфрамыч! – выдохнул Папченко густые коньячные пары. – А я…

-    А ты, — перебил его московский небожитель, — сделаешь вот что, причем сию же минуту. Ты возьмешь билетик в теплые края, тихо, без пыли, соберешься и в течение ближайших трех часов, никому ничего не говоря, соколом полетишь на Канары, на Багамы, на Мальту – да хоть к черту в пекло. И до дня выборов тобой в Шайтанске пахнуть не должно. Доступно излагаю? Ты меня полностью копенгаген? Давай исполняй.

-    Андрей Вольфрамыч, — прохрипел Папченко. – Почему? Что случилось? Что происходит? А как же выборы? Как же без меня?

-    Это все пшено. Считай, что тебе, товарищ губернатор, такая вышла от партии разблюдовка. А партия у нас, сам знаешь, одна-одинешенька.

-    Андрей Вольфрамыч!..

-    Не пыли, турист, через месяцок взгромоздим тебя обратно на твое седалище, как договаривались. Все. Люблю, целую, твоя Маша, — небожитель повесил трубку, будто кровоток остановил.

13.

Отставному полковнику Кривоносу – верному соратнику губернатора Папченко и главнокомандующему его банно-прачечным хозяйством – пару раз за свою карьеру приходилось брать огонь на себя. Последний такой случай имел место, когда вверенный полковнику батальон посетила проверка из штаба округа. Нежданно-негаданно, в угоду скоропалительной политической моде, объявили тогда борьбу с расхитителями войскового имущества, и батальон Кривоноса понес жестокие потери. На все вопросы об имуществе полковник лично держал ответ перед ревизорами. Они тыкали пальцами в какие-то свои каверзные бумажонки, а комбат отзывался на каждый такой тычок одним коротким мужественным словом:

-    Отсутствует.

Он казался себе танком, ползущим по минному полю. Скандальная ревизия закончилась трагически: полковнику Кривоносу дали орден Мужества и «вычистили» из Вооруженных Сил. Зато подчиненные его, усилиями которых и были, собственно, распатронены склады и хранилища, получили по звездочке на погоны и молили Бога за батяню-комбата.

Поступив на службу к губернатору Папченко, Кривонос стал верным его адъютантом. И в глубине души чувствовал: наступит еще момент, когда вновь придется в дыму и пламени утюжить брюхом минное поле…

Препроводив встреченного в аэропорту московского гостя в укрепрайон – загородную губернаторскую баньку – полковник поселил его в тихой комнатке на четвертом этаже. В мирное время здесь обычно останавливались наезжавшие в Шайтанск знаменитости – деятели искусств. Комната блистала повсеместной новорусской позолотой. Над широченной, как душа губернатора Папченко, кроватью висел гобелен с резвящимися нимфами, а со стены напротив взирал на них поясной портрет самого губернатора (холст, масло). Богемное предназначение жилища подчеркивала статуя Венеры Милосской, утвержденная при входе – вместо вешалки. В венерин пуп была вделана кнопка для вызова обслуги.

-    Если надо чего – жмешь, вызываешь дневального и ставишь ему задачу, — закончил излагать инструкции полковник и убыл исполнять повседневные обязанности.

Киллер Алексей Баранов, оставшись один, принял контрастный душ и устроился медитировать на кровати. Отрешиться от действительности не получалось: на глаза все время лез губернаторский портрет. Заказчики явно перестарались: Алексею вполне достаточно было один раз взглянуть на фотографию «клиента», чтобы досконально запомнить его физиономию.

Обед Баранову принесли прямо в комнату. Убрав посуду, розовощекий дневальный вновь явился, чтобы передать ему кипу бумаг, на верхней красовалась резолюция: «Тов. москвичу – к сведению. Кривонос». Это были предвыборные агитматериалы губернатора Папченко.

Киллер пожал плечами и лениво перелистал толстенный талмудище под названием «38 мостов в будущее. Программа действий». С тех пор, как широкомордый «клиент» оказался у Баранова на мушке, никакой программы действий у него быть не могло. Время между тем неспешно тянулось, а киллера никто не тревожил. Ближе к вечеру Алексей не вытерпел и нажал на пупок Венеры Милосской. Он сказал дневальному сухо:

-    Передай, что мне нужна пристрелка.

Тот ничуть не удивился и проводил гостя в подвал, где располагался тир. Перед Алексеем разложили целый арсенал. В таких комфортных условиях Баранову еще не приходилось готовиться к работе.

С обеих рук поразив из «беретты» движущуюся мишень, киллер почувствовал, что его хлопают по плечу.

-    Ты, товарищ москвич, молодец, — сказал явившийся в тир Кривонос. — Был у меня прапорщик, так он из этой пулялки, не соврать — за двести метров с офицера фуражку снимал. Но это, товарищ москвич, я в порядке шутки. А вообще у нас ЧП – хозяин пропал.

-    Какой хозяин? – не понял киллер.

-    Один у нас в Шайтанске хозяин – Папченко Василий Панкратьевич, — вздохнул полковник. – С утра был, а теперь пропал.

-    Да как же он пропал? – встревожился Алексей.

-    Не могу знать. В 12-05 поступил от него последний звонок. «Меня не ищите, все равно не найдете, — говорит. — Держите круговую оборону. Наше дело правое». И все. Пойдем, москвич, дернем сто грамм.

-    Пойдем, — неожиданно для самого себя промолвил озадаченный киллер.

14.

Таинственное исчезновение губернатора вызвало большой резонанс в местных средствах массовой информации.

-    Был губернатор – нет губернатора, — рассуждал популярный телерепортер Иннокентий Пулемет. – Так не бывает. Губернатор, он как ясно солнышко – либо светит, либо за тучами прячется. Он есть. Поэтому главный вопрос вот в чем: что это за туча скрыла от нас губернатора Папченко. Ответ прост: Папченко просто не хочет, чтобы его продолжала поливать предвыборной грязью команда основного соперника – подлеца и подонка Повидлова.

«Все разговоры о том, что губернатор пропал – обычная провокация, — писала «Шайтанская окружная газета». – Стоило руководителю округа срочно вылететь в Москву, чтобы договориться о погашении долга перед бюджетниками, как его враги подготовили идеологическую диверсию. Что господину Повидлову бюджетники? Они ему всегда были до лампочки. Пока действующий губернатор решает насущные проблемы избирателей, его бывший заместитель наносит удары в спину сразу дюжиной неточеных ножей. Стыдно должно быть, господин Повидлов!».

Газета «Деловой Шайтанск» размышляла: «Председатель Центризбиркома Грешняков приехал в Шайтанск, а губернатор Папченко – немедленно уехал. За этим кроется глубокий смысл. Но какой – непонятно».

Оппозиционный «Шайтанский вестник» злорадствовал: «Знаем мы эти «исчезновения». Если хорошо пошарить в загородной баньке, то в парилке на верхней полке вы и обнаружите драгоценную пропажу. Губернатор проигрывает выборы и, как обычно, переживает свой очередной кризис чисто по-русски – заливая горюшко крепким напитком».

Ленты новостей пестрели комментариями. «Губернатор не выдержал предвыборной гонки, — заявил его главный соперник Повидлов. – Ему больше нечем удивить избирателя, кроме как этой игрой в прятки. Я обращаюсь публично: Папченко, хватит прятаться. Выходи на честный бой».

«Свобода передвижения – это конституционное право всякого губернатора, — сказал журналистам председатель Центризбиркома Грешняков. – Кстати, учтите: основной закон дан нам не для того, чтобы бесконечно пережевывать его на всех углах. Мы не лошади, а Конституция – не сено».

Ректор Шайтанского университета Стыдобьев на вопросы прессы отвечал кратко: «Наш губернатор – это мудрый хозяйственник. Его соперник – грамотный экономист. Оценивая их перспективы, мы должны быть трезвыми как никогда».

Независимые, но нанятые Повидловым социологи быстренько провели опрос населения. Жителей Шайтанска спрашивали: «Как вы считаете, почему Папченко испугался Повидлова?». 60 процентов опрошенных ответили единогласно: «Потому что Повидлов – самый замечательный политик современности и мы будем за него голосовать».

Начальник окружной милиции генерал Взяткин, замучившись читать газеты, позвонил прокурору округа Неконкретнову.

-    Ну что, ведмедь, — тяжело дыша, сказал Взяткин, — куда он все-таки запропастился? Шутки шутками, а как бы не пришлось его, ведмедь, в розыск объявлять!

-    Тут, с одной стороны, есть закавыка, — осторожно прогнусавил прокурор. – А с другой стороны, есть сомнения.

-    Вот то-то и оно, ведмедь, — грустно согласился Взяткин. – Сам понимаешь. Или справа поддадут, или слева нахлобучат. Политика!

На следующий день, не сговариваясь, оба ушли в отпуск.

15.

Ближайший сподвижник вице-губернатора Повидлова, шайтанский «телепузик» Вадик Костров умел многое, в том числе – рулить в высших сферах, водить жалом, щемиться, наводить обстругон, рубить капусту на ровном поле и обламывать козлам рога. Но организовывать заказное убийство он не умел. Он и с киллерами-то никогда в жизни не общался. Оттого Вадик, поджидая москвича в специально снятой квартирке, нервничал – то и дело по привычке громко сопел и скашивал глаза к переносице.

Костров ожидал встретить угрюмого молчаливого амбала, зыркающего на мир исподлобья. Большего антипода самому «телепузику» трудно было представить. До самой последней минуты Вадик так и не придумал, с чего начать разговор. Он ерзал за модерновым круглым столом и постукивал золотой печаткой по гладкой столешнице.

Наконец ожидание кончилось, и в комнату пулей влетел, не снимая ботинок и шляпчонки, низкорослый помятый тип. Не обращая на Вадика ровно никакого внимания, тип бросил на стол несколько мобильников, мигом разложил ноутбук и сделал еще миллион мелких передвижений по комнате, на первый взгляд бесцельных, но в результате безликая до сей поры обстановочка приобрела такой неряшливый вид, будто пришелец успел прожить здесь неделю. Стулья теперь болтались по всей комнате, шкафы хором обнажили свое нутро, скомканный плед с дивана перекочевал на пол, а в фикусе уже торчали два здоровенных окурка.

Энергично затюкав по клавишам ноутбука, москвич пронзил сопящего Вадика холодным взглядом и пробормотал:

-    Точечные технологии потребуют изменения управленческой структуры кампании. Три восклицательных.

Смущенный Вадик прокашлялся и неожиданным фальцетом подал голос:

-    Может быть, чайку? С лимончиком, с сахарочком?

-    Во Франции, после агрессивной кампании по продвижению сахаросодержащих продуктов, потребление сахара возросло на 43 процента, — быстро откликнулся москвич. – Типичное зомбирование подкорки. Я из принципа не употребляю сахар.

Вадик слегка обиделся. Он знал о Франции гораздо меньше.

-    Моя фамилия Костров. Я здесь рулю всем штабом, — сухо отрекомендовался он.

Непредсказуемый москвич вдруг развеселился:

-    К черту, — сказал он нахально. – Нет штаба, нет рулевых, все уже закончилось. Интрига выборов, Костров, заслоняет собой все архетипы, все кодировки. Мы сформируем новую повестку. Командовать парадом буду я.

Едва договорив, он опять потерял интерес к собеседнику и увлекся одним из валяющихся поблизости мобильников.

-    Бенц, дарагой, — заорал москвич в трубку с невесть откуда взявшимся армянским акцентом, — здравствуй, дарагой! Ета Гагик говорит! Давай подымай весь наш армянский культурный центр и двигай ко мне, маленька  чуть-чуть работать будем! Пионтковский уже делает ролики? Пусть Петухидзе составит сетку выхода в эфир. Враги нас уже мочат почем халва, надо срочняк заряжать фокус-группы. Жду, дарагой!

-    Сейчас перцы сюда подтянутся, — успокоил Кострова москвич, исчерпав каскад указаний, и «посадил» возле фикуса очередной огромный окурок.

Выслушав эту абракадабру, Вадик понял одно: киллер по неизвестной причине узурпировал власть над избирательным штабом. Причем сделал он это легко и необратимо. Где-то, заряженные энергией странного москвича, уже действовали какие-то фокусники Пионтковский и Петухидзе, на законспирированную квартиру вызван зачем-то «дарагой» Бенц. Устранением соперника, ради чего, собственно, был вызван в Шайтанск московский гость, и не пахло. Пахло концом света и последующим Страшным судом.

-    А как же губернатор? – решился на прямой вопрос Костров. – Как же Папченко? Его что, оставим в живых?

-    Современные предвыборные технологии с элементами суггестивного воздействия, — дружелюбно отозвался гость, — не требуют непосредственного контакта. Мир вообще вывернут наизнанку: далекое – близко, близкое – далеко. Наш мальчик – хреновый коммуникатор. Поэтому, Костров – его уже нет. Чпок – и нет его. Мальчонка испарился, ушел в небытие, пропал без вести, канул в Лету. Каков ходулевич, а?!

Москвич счастливо, с тихими подвываниями, рассмеялся и по-утиному захлопал себя по бокам. Вадику казалось, что он тоже сошел с ума. Ожесточенно сопя, он ринулся из гостиной на кухню и набрал номер Повидлова.

-    Женя, — взмолился «телепузик», — я как открытая рана — не прорубаю, что у нас творится. Он, слушай, с призвездью, совсем чокнутый. Зашкалит – нам всем не отмыться!

-    Чего это ты растрепетался, как Ромева? – спокойно ответил Повидлов. – Парень – профи, берет резкотухой. Только приехал, а уже навел икебану. Вот только что мне отзвонились, что урод Папченко пропал. В одночасье «Титаником» занырнул. Его братва от изжоги вся на ушах стоит, без батькиного тела торчком заторчала. Так что люби нашего пацана, как брата.

-    Да у него самого тут братанов как грязи, слушай! Он их при мне позвал кампанией рулить!

-    Ты в курсе, сколько бабосов ему наш папик отслюнил? За эти деньги можно Буша в Африку сослать. Кончай давай трепанацию. Хочет порулить – значит, так надо. Цифруешь?

-    Цифрую… — простонал Вадик.

В гостиной тем временем продолжалась бурная деятельность. Попискивал ноутбук, верещали мобильники.

— Ты пойми, — убеждал кого-то модный пиарщик Козлов, — позитивное незнание ситуации позволяет нам идентифицироваться с электоратом! А самая распространенная ошибка в корпоративном сознании – это переоценка поддержки элит!

Он так и не догадался, что находится в стане врага.

16.

-    Ты где служил? – спрашивал отставной полковник Кривонос, наблюдая, как киллер Баранов в пятидесятый раз отжимается от пола на одном кулаке. – Вот я служил в войсках центрального подчинения, так у нас один прапорщик сто раз отжимался, имея на хребте сразу двух офицеров.

Они который час пили в просторном баре губернаторского банно-прачечного «укрепрайона», процветавшего под командованием полковника. На столе красовалась уже третья по счету бутылочка дорогого армянского коньяка, искрились любовно уложенные лимонные дольки, слезилась ветчинка, зажиточно, по-кулацки пахли тонкие ломтики ржаного хлеба. В почтительном отдалении маячили фигуры губернаторских советника, помощника и референта, они ожидали от полковника очередной команды: «Порожнюю посуду принять!».

После сотни отжиманий Алексей пружинисто вскочил на ноги, выпрямился и замер, делая медленный выдох. Вдох – пища, выдох – философия, так учил барановский кумир, непревзойденный мастер восточных единоборств Джимми Маккуксис, известный под боевой кличкой «Одинокий волк, идущий опасной тропой по предгорьям Фудзи в поисках последнего самурая, потерявшего разум, данный ему высшей силой для постижения девяти глубин тайной магии озера Титикака».

-    Ты, брат, десантник, — убежденно проговорил Кривонос, взглядом знатока оценивая мускулатуру киллера. – К нам, брат, в батальон такого же вот прислали, в наказание, он, понимаешь, на войне перегрелся, на своих кидаться стал. Ну, определили мы его хлеборезом, так он выстроит, бывало, личный состав и давай своей ручищей табуретки разбивать. За месяц все солдатские порушил, за офицерские взялся. Пришлось его, брат, на «губу» сажать. А потом он дембельнулся, в цирк работать пошел. Давай за ВДВ!

Пережив коньячную атаку, помолчали.

-    Папченко нет – работы нет, — сказал Баранов.

-    Папченко есть, — терпеливо ответил Кривонос. – Но временно откомандирован. А так он – есть. Если хочешь, считай, москвич, что я – Папченко.

Киллер метнул лежавший на столе нож в богатый золоченый дверной косяк. Слышно было, как зазвенело железо, ткнувшись в дерево.

-    У меня конкретная задача, — сказал киллер. – Без Папченко заказ не выполнить.

-    Я тебе вот что скажу, — вдумчиво произнес полковник. – Однажды приняли мы с офицерами на грудь по случаю очередного празднования международного дня 8 марта. Приняли, москвич, по-гвардейски. И вдруг ночью – боевая тревога. Это новый министр обороны решил дисциплину поднять. Ну, офицеры-то встали на ноги, явились во вверенные им подразделения. А я, брат, совсем контуженный лежал, под страшным газом. И вот во время тревоги командование батальоном принял на себя молодой офицер, капитан, Паршивцев его фамилия была. Выполняют они боевое задание, а я лежу в муках, потому что знаю: назавтра же скинут мне, христовенькому, звездочку и сошлют в Дальневосточный военный округ для дальнейшего прохождения службы. Но капитан Паршивцев так, понимаешь, командовал, что заняли мы первое место по всем войскам центрального подчинения. И в результате присвоили мне очередное звание полковника и именные часы. А ты говоришь, незаменимых нет. Была бы губерния, а губернатор никуда не денется. Вот если бы губерния растворилась в тумане, это был бы номер. Кстати, как-то раз у нас пропала целая войсковая часть, с людьми, понимаешь, со всем вооружением…

-    Болтовня все это.

-    Вот и генерал Козюля, наш главком, тоже так сказал, когда ему доложили. А потом сам приехал, видит – точно, ничего нет. Один забор со звездами, а внутри – ничего, как в Бермудском треугольнике. Так до сих пор и не нашли войсковую часть. Вооружение списали, офицеров поощрили медалями «За отвагу» посмертно, а бойцов навечно зачислили в списки. Один потом нашелся, он в самоволке был, его пришлось из списков вычеркивать. Нож из стены вынуть и складировать, порожнюю посуду принять, запасы спиртного обновить, — скомандовал Кривонос.

К дверному косяку и к столу метнулись быстрые тени советника, помощника и референта. Баранов с безразличным выражением лица делал гимнастику шеи, кругло мотая головой.

-    Без работы сидеть я тебе не дам, — сообщил полковник, разливая коньяк. – Работа всегда найдется. Вот скажи — ты, десантура, что умеешь, чему обучен?

-    Мочить, — ответил киллер.

-    Вот это нам и надо. Разве дело в губернаторе? Он исчез, а враги остались. Так что ставлю четкую оперативную цель – мочить врагов. Ну, давай за жинку, за дом, за чеченский синдром, а завтра с утра – хорош заправляться, проводим тактические занятия.

Отдыхая поздно ночью в своем новорусском интерьере, между резвящимися нимфами и поясным портретом губернатора Папченко, Алексей силился доискаться, в чем все-таки подвох. Он был, этот подвох. Что-то шло не так. Но что – замутненное коньяком сознание не ухватывало. И киллер усилием натренированной воли приказал себе спать.

17.

Невыносимая жарища, много дней кряду мучившая Шайтанск, наконец-то пошла на убыль. Обыватель, забившийся было в норы, потихоньку вылез на улицы, где продолжали противостоять друг другу две усталые агитационные армии. Студенты, насильно поставленные под ружье губернатором Папченко, бездельничали в пикетах: весь запас листовок давно уже был роздан, а новых все не было. Студенты пили пиво и загорали, нахально сняв казенные оранжевые футболки с физиономией Папченко. Безработные, массово мобилизованные вице-губернатором Повидловым на показательную уборку города, тоже обленились: штабные контролеры перестали их теребить. Почти сливаясь с ландшафтом в своих зеленых «экологических» футболках, безработные день-деньской валялись на шайтанских газонах, а бок о бок с ними располагались на травке стаи бродячих псов.

-    Эй, Лобачевский, сознавайся, куда Папченко слинял – небось, горькую пьет, — незлобиво подъедали безработные какого-нибудь студента. – Гляди, профукаете выборы!

-    Ты сам гляди – пролежни не заработай, — отвечали студенты. – У Повидлова что, «бабки» кончились?

Мэр Шайтанска Хреноватый однажды не стерпел и специально поехал по центральным улицам, чтобы усовестить бездельников.

-    Товарищи дорогие, — молил он безработных, — ну чего вы тут лежите? Прошли бы по дворам, собрали мусор!
-    
-    У нас перекур, — вяло неслось с газонов. – Вон пускай студенты пашут.

-    Граждане студенты, — обращался Хреноватый к загорающим, — вы бы не нарушали нравственность, накинули бы футболочки. Все ж таки центр города, распугаете мне всех иностранных инвесторов!

-    Их еще в семнадцатом году распугали, — бодро неслось в ответ. – Скажи лучше, куда Папченко делся вместе с нашей зарплатой?

-    Чего врать не стану, того не скажу, — грустно отвечал мэр. – Пропал Папченко куда-то. И с вашей зарплатой, и с моей.

В эти дни на страницах официальной «Шайтанской окружной газеты» появилось воззвание «Ученые – за опыт и мудрость», подписанное ректором госуниверситета Стыдобьевым. Академик призывал голосовать за Папченко. А в оппозиционном «Шайтанском вестнике», в статье «Ученые – за новый экономический рост» тот же Стыдобьев восхвалял Повидлова.

В многочисленных летних кафешках между тем жизнь заметно оживилась. Их оккупировала развязная братия, увешанная камерами, штативами, ноутбуками и прочей техникой. Неопределенного возраста молодые люди, татуированные, в цветастых легкомысленных шортах, в ожидании сигнала от своего кормильца, модного пиарщика Козлова, заказывали самые дорогие блюда, галдели с лезущим в уши московским акцентом и приставали к официанткам. Официантки балдели и теряли голову опережающими темпами. Им казалось, что не за горами замужество и переезд в столицу…

Заунывная дребезжащая нота повисла в шайтанском воздухе. Ныла она и в кабинете директора алюминиевого завода Маленьких. В назначенный срок он набил деньгами два чемодана – для Папченко и Повидлова – и хотел уже вызывать водителя, но в последний момент вдруг замешкал. Одна рука директора чесала затылок, а другая набрала вдруг телефонный номер патрона – могущественного олигарха Сметанина.

-    Угм? – промычала трубка директору.

-    Это Маленьких, — сказал Маленьких. – Я извиняюсь за беспокойство, но чушка падает. Я извиняюсь, но чушка сильно упала в Лондоне, несем убытки. Чушка – она что? Она у нас, значит, я говорю, рушится, а платить надо, только кому? Папченко пропал, Повидлов, я извиняюсь, молчит. Так может, я говорю, платить-то и не надо? Больно уж чушка на мировом рынке грохнулась.

-    М-ма, — задумалась трубка. Маленьких прерывисто дышал, стараясь выдыхать мимо микрофона. На том конце провода молчали. Через минуту директор не выдержал.

-    Я извиняюсь, если что не так, — робко сказал он. – Конечно, раз уж политический момент и, так сказать, необходимость, так, я говорю, мы что? Мы возможности изыщем. Мы профинансируем. А чушка – она что? Она подымется. По прогнозам – на той неделе поползет вверх чушка.

-    Ц-ц-ц, — оборвала директора трубка. – Деньги, м-ма, придержи пока. Через денек определимся, как дальше жить. Угм?

-    Понял! – радостно протянул Маленьких. – Все понял!

-    Понял он… — проворчал олигарх Сметанин, положив трубку. – М-ма.

Он неспеша закурил, подошел к огромному, во всю стену, аквариуму, бросил корм и некоторое время наблюдал, как юркие рыбки раздербанивают его. Затем вернулся к столу и, перекатывая во рту сигарету, потер руки с очень серьезным выражением лица. И только потом позвонил своему заклятому конкуренту олигарху Рабиновичу.

-    Здорово, Роман Абрамыч, — стоя пробурчал Сметанин с явным недовольством, уперев подбородок в грудь и сосредоточенно разглядывая собственный галстук. – Сто лет не пересекались, угм? Я вот думаю, м-ма, надо бы развеяться, посидеть, минералочки выпить. Ты как, угм? Найдешь полчасика? Ну и славно, м-ма.

18.

Председателю Центризбиркома Грешнякову пора было уже возвращаться в Москву, а он все никак не мог решиться на заявление в поддержку Повидлова. Вице-губернаторские «баксы» нашли достойное место в багаже Грешнякова, их надо было отрабатывать. Но Александр Семеныч все не мог придумать, как он оправдается в Кремле.

В дверь гостиничного «люкса» постучали. Явилась горничная, в которой Грешняков не без смущения узнал ту самую белокурую, пахнущую ландышем стюардессу, что подстерегла его с повидловским подношением в туалете авиалайнера.

-    Ай-яй-яй, Александр Семеныч, — сказала блондинка, дыша духами и туманами прямо Грешнякову в лицо и напирая на него пышным бюстом. – Вас уважают, а вы кота за хвост. Нехорошо. Мы, Александр Семеныч, расстраиваемся. Мы – как чрезвычайный министр Сережа Шойгу, всегда на боевом посту. Ночей не спим, от телевизора не отходим, мы все ждем – когда? А?

-    Москва, — проблеял Грешняков, падая в кресло под напором блондинки, — Москва не дает. Москва говорит – нельзя пока.

-    Можно, Александр Семеныч, — доверительно шепнула блондинка, ероша его рыжеватые волосики. – Все можно. И даже нужно. Это вам.

Из ее декольте сам собой выскочил конвертик – брат-близнец того, что уже был получен Грешняковым, — и без всякой посторонней помощи моментально перекочевал в карман тоскующего Александра Семеныча.

-    Вот видите, — сказала блондинка, хищно облизывая губы, — мы вас ценим все больше. Мы – как Пенсионный фонд, ничего для людей не жалеем. А теперь – пора, Александр Семеныч. Пора за работу.

Как по волшебству в руках гостьи оказались расческа и пудреница. Загнанный в кресло Грешняков был молниеносно причесан, по его испуганному лицу ласково прогулялись какие-то вкусно пахнущие косметические тряпочки, и тут же в номер ввалилась бригада телевизионщиков.

-    Выше нос, Александр Семеныч! – напутствовала председателя блондинка, отступая на задний план.

Вместо духов и туманов его окружил неявный запах перегара, исходивший от телекорреспондента.

-    Скажите, Александр Семеныч, — весело зарокотал тот, едва не засунув микрофон Грешнякову в рот, — как вы оцениваете предвыборную кампанию Евгения Повидлова и его шансы на победу?

Председатель Центризбиркома тупо уставился в объектив. На него вдруг напала икота.

-    Не дошло, — сообщил телекорреспондент блондинке. – Дубль второй, — и вновь повторил свой вопрос.

-    Отвечать! – заорала вдруг взяткодательница, и Грешнякова подбросило кверху.

-    Центризбирком доволен ходом шайтанских выборов, — ощущая во рту кислый привкус, проговорил он чужим голосом чужие, всплывшие сами собой слова. — Никаких нарушений мы не обнаружили. Соперники ведут себя в соответствии с нормами Конституции. Особенно я благодарен Евгению Повидлову за искреннее желание участвовать в выборах, полностью соблюдая закон.

-    Молодец, — одобрил корреспондент. – Может, если захочет.

И вся дьявольская бригада во главе с блондинкой растаяла, как дым, прямо на грешняковских глазах.

-    Мы не лошади, а Конституция не сено, — ошарашенно произнес Александр Семеныч вслед исчезнувшим призракам и вдруг почувствовал, что его жизнь сильно изменилась.

Сначала он не мог понять, в чем. А потом екнуло в груди: лошадиное проклятие больше не действует. Исчезло наваждение, которое мучило Грешнякова с отроческих лет, когда он скормил лошади Конституцию!

Александр Семеныч бросился к портфелю и дрожащими руками выудил книжечку, которую постоянно таскал с собой и не мог прочесть, угнетенный проклятием. Точно – буквы спокойнехонько сливались в слова, а слова – в предложения. Он читал! Он читал и понимал прочитанное!

Прижав Конституцию к узкой груди, Грешняков упал на колени. Он был свободен.

Раздалась телефонная трель, и Александр Семеныч, как был, на коленях просеменил к трубке.

-    Ну что, мухомор, — донесся до него голос кремлевского небожителя Андрея Вольфрамыча, — сиделка у тебя там, в Шайтанске, не заиндевела? Чего тормозишь? Я вот думаю – тебя, наверно, Повидлов кучей баксов подогрел, вот ты и мучишься, как бы мне фаллический предмет нарисовать. Да?

-    Уже нарисовал, Андрей Вольфрамыч. Уже, — твердо произнес коленопреклоненный Грешняков. – Так получилось.

-    Вот фартовик орденоносный! – восхитился небожитель. – Накосил делов и сидит себе в окопе. Ну, так и сиди. Считай, что уже на бирже труда сидишь, друг ты мой подкожный.

-    Ура! – сказал Грешняков и первым повесил трубку.

19.

Шайтанский телепузик Вадик Костров продолжал оставаться в недоумении: выписанный из столицы киллер все чудесил. Он занимался чем угодно, кроме подготовки к заказному убийству. Он привез с собой неисчислимую рать «спецов» и, бесцеремонно подвинув Вадика, сам стал руководить избирательной кампанией. Он просто действовал на нервы.

Квартирка в тихом микрорайоне, куда Вадик поселил московского гостя, напоминала теперь проходной двор. В центре, за круглым столом, заваленным кучей бумаг, в облаке табачного дыма, перед мерцающим ноутбуком, с мобильниками у обоих ушей восседал сам модный пиарщик Матвей Козлов, которого Вадик считал киллером. Мимо, как тени, проносились вереницы «спецов», и с каждым из них «киллер» успевал перемолвиться.

-    Петухидзе! – надсаженным голосом обращался он к небритому красноглазому типу. – Сколько раз я объяснял тебе, что принцип центрирования на единичности сразу же предполагает манипулятивное отношение к электорату! Центрируешь – манипулируй! Манипулируешь – центрируй, едрена вошь! Что тут непонятного?

-    Пионтковский! – слышался зычный зов, и как из-под земли у круглого стола возникал рыхлый заспанный бородач. – Все твои ролики – на свалку. Это ужас и кошмар. Потоки должны быть направлены от субъекта к электорату, понял?

-    Но я хотел придумать что-то особенное, — оправдывался Пионтковский.

-    Он хотел! Особенное! Он у нас думать умеет! А ты в курсе, что такое особенность? Это, брат, среднее между единичностью и всеобщностью. По отношению к единичности она, брат, выступает как всеобщность, а по отношении к всеобщности – как единичность. В действительности, брат, всякая единичность, как и всеобщность, содержит в себе множество особенностей. Понял, в чем сила, брат? Не надо думать. Тут я думаю. А ты делай ролики. Правильные ролики делай, брат!

Вадик Костров боялся соваться в этот кипучий процесс. Он мостился на кухне, близ батареи початых бутылок и штабеля упаковок с быстрорастворимыми кашами, и преодолевал нервный тик. Несколько раз, улучив более-менее спокойные минутки, Вадик робко пытался достучаться до москвича.

-    Может, вам лучше переместиться непосредственно в штаб?

-    Нет, — отрезал москвич.

-    Но почему?

-    По кочану. В нашей работе главное – конспирация, брат.

-    В какой работе? – вконец запутался Костров.

-    Одна у нас работа, брат, — вздохнул пиарщик. – Помогать нашему мальчику и убивать врагов.

-    Какому мальчику? – простонал Вадик. – Каких врагов?

-    Мальчику – нашему, а врагов – злобных, — пояснил москвич и, как всегда, внезапно схватил мобильник:

-    Бенц! Хавай суперидею, дорогой! Наш враг – злобный! Понял? Он – злобный! У него яд с зубов капает! Нехороший у нас враг получается, понял? Так и объясняй студентам. Пусть идут на улицу и гневно протестуют против злобного врага! Так надо, брат!

Едва Козлов проинструктировал Бенца, его взгляд, только что сиявший напропалую, резко затуманился. Уставившись сквозь Вадика, москвич грустно пробормотал:

-    Враги у нас злобные. А кто у нас друзья? Совсем у нас друзей нету. Никто с нашим мальчиком не дружит. Бросили все нашего мальчонку. Позабыт он у нас, позаброшен… А скажи-ка, брат, где тут у вас в Шайтанском округе есть самое задрипанное местечко? Такой, знаешь, полумертвый поселочек какой-нибудь?

-    Верхний Уй, — ответил Костров. – Полное угробище.

-    Верхний Уй, — мечтательно повторил пиарщик. – Это просто праздник какой-то.

Его потухший взор снова воссиял, и к Бенцу полетела очередная порция указаний:

-    Завтра – дуй на Верхний Уй, дорогой! Найди другана нашему мальчику! Перешерсти там всех папуасов и найди самого нажористого. Верхний Уй — хорошее место, дорогой! Полное угробище! Найди другана и вставь ему флаг в руки, понял? И с флагом – в поход, понял? Пусть прямо как граф Толстой — ножками протопает по всему округу! За нашего мальчонку, против злобного врага!

-    Я ничего не понимаю, — прошептал Костров.

-    Не плачь, сиротка, все пройдет, — утешил его москвич.

20.

В губернаторском банно-прачечном укрепрайоне побудку играл сам командующий, отставной полковник Кривонос. Ровно в шесть утра личный состав выходил на утреннюю поверку, и главный банщик отдавал полковнику рапорт. После этого все маршировали на завтрак.

Для киллера Баранова сделали исключение. Завтрак ему принес дневальный. Алексей прогнал похмелье контрастным душем, сделал серию упражнений «Саблезубый дракон» и только потом взялся за еду.

В семь часов тридцать минут на четвертый этаж к Баранову прогарцевал Кривонос.

-    Оперативное совещание прошу считать открытым, — сказал полковник, пожав киллеру руку. – Докладываю обстановку. Папченко убыл в неизвестном направлении. Кругом предательство. Сторонники деморализованы. Противник неотмобилизован. Стратегия и тактика отсутствуют как никогда. До выборов – считанные недели. Вся полнота ответственности лежит персонально на нас. Какие будут предложения?

Баранов молчал.

-    Предложений, товарищи, нет, — бодро продолжил Кривонос. – Нет и быть не может. Военная наука говорит нам только одно. Она говорит: если враг не сдается, его уничтожают. Враг не сдался. Отсюда вытекает что? Отсюда вытекает наша цель – уничтожать.

-    Всех не перещелкаешь, — мрачно отозвался киллер. – А до главного объекта не добраться.

-    Вот! – торжествующе воскликнул Кривонос. – Вот! Главный объект прячется, хоронится, навязывает партизанскую войну, пытается уйти от возмездия. Пускает дымовую завесу. Каковы наши действия в этом случае? Они адекватны. Мы ложимся в засаду. Мы пристреливаем территорию. Мы выманиваем противника на открытое пространство, мы его, голубчика, выводим на чистую воду, и тогда мы его, голенького и беззащитного, мочим из всех орудий. Главное – вывести объект на линию огня!

-    Дельно, — помолчав, произнес киллер. – Очень бы хорошо вытащить его куда-нибудь на площадь, в толпу, в неразбериху.

-    Мы выманим его на митинг! – воскликнул полковник. – Никуда не денется, прибежит, проявится! Народ митингует, призывает его к ответу – конечно, прибежит. Тут-то мы по нему из всех стволов и шарахнем – мокрого места не останется.

-    Мне нужно осмотреть местность, — сказал Баранов, — выбрать позицию.

-    Нет проблем, после обеда сделаем рекогносцировку. Митинг соберем денька через два – и жахнем, – потер руки полковник. — Вот был у меня в части один прапорщик, так он тоже страсть как любил среди толпы чего-нибудь учудить. Как-то раз с вечера наелся кислой капусты, а на следующий день на собрании в офицерском клубе как гаркнет: «Газы! Вспышка справа!» — ну и применил свое отравляющее вещество. Его потом заведовать складом химического оружия назначили. Приятно работать с профессионалом!

21.

Жизнь и характер верхнеуйского бобыля Ивана Полоротова сильно изменились после неожиданной встречи с монашками. Поселок давно уж успокоился, в очередной раз не дождавшись конца света, а иванов дух как поднялся, так и парил где-то на подступах к горним высям. Бобыль выпросил у соседки Полетаихи невесть как уцелевшую Библию дореволюционной печати, с ятями и фитами, и коротал дни, бубня под нос божественное. Особенно нравились Полоротову песни царя Соломона. Когда на фиолетовом остывающем от дневного пекла небушке восходила Луна, когда уютные скрипы сверчка только и обогревали усталый слух, когда в загустевших сумерках терялись зубчатые контуры ближнего леска – вот тогда Иван и принимался бубнить песни. Он закрывал глаза и вновь любовался ликами давешних монашек – особенно той, что хлопала длиннющими махровыми ресницами. «Где же ты, голубушка моя, — звал ее Иван. – Что же не показываешься более к нам в Верхний Уй?». «Живи себе, божий человек, — доносилось в ответ из туманных далей. – А как отксеришь письмецо наше тыщу раз, так, может, где и свидимся в чертогах небесных». Хорошо было Ивану в такие часы.

Святое Голубиное письмо, даденное монашками, Полоротов утвердил на стену, покрыв стеклышком, чтобы мухи не засидели. Главное дневное заделье было теперь – переписывать святое послание. Иван уж вызубрил его. С первыми петухами принимался за работу, диктуя сам себе: «Если даст Сатана власть над всем нашим краем Повидлову Евгению, – черные дни придут, ляжет порча на всех жителей, и все чада наши предадутся бесовскому искушению». Сперва туго приходилось Ивану, марать бумагу было слишком несподручно, строчки выходили кривыми, случалось, пропускал он букву, а то и целое слово. Однако очень скоро Полоротов увлекся, буковки стал выписывать чуть дыша. Он позабыл и есть, и выпивать, почти не покидал избу – все трудился да вечерами беседовал со своей голубушкой. Она его хвалила за усердие. Ободрял Ивана и некий Абай Кунанбаев, чей портрет глядел с отрывного календаря вот уж которую неделю – бобыль потерял желание считать дни. Но иной раз взглядывал Иван на Кунанбаева и, конечно, прочитывал заодно мудрое высказывание этого неизвестного ему восточного человека: «Кто трудится только для себя, уподобляется скоту, набивающему брюхо. Достойный трудится для человечества».

Счет перебеленным экземплярам перевалил за первую сотню, когда у Полоротова закончилась бумага. Он использовал все листочки, обрывки, изнаночные стороны разных казенных извещений – все годящееся, что за его век скопилось в пределах избы. Обход поселка принес слабые результаты: канцелярскими причиндалами Верхний Уй был не богат, особенно с тех пор, как закрылись в поселке школа и контора леспромхоза. Иван дочиста обобрал с дверей конторы ветхие объявления о задержке зарплаты, а более всего помог ему коварный набег на почту. Там, улучив момент, Полоротов своровал целую кипу бланков: на обратной их стороне вполне можно было размножать Святое Голубиное письмо.

Но бумажный кризис неумолимо маячил впереди. К почте бобыля больше не подпускали бдительные сотрудницы: они попрекали Ивана тем, что ему, дескать, некуда телеграфировать и слать бандероли.

Как ни странно, увлеченный писаниной Полоротов не голодал. Слава о его писчебумажном подвиге мигом облетела весь Верхний Уй. В иванову лачугу зачастили гости: кому приспичило послать весточку родне, кто вступал в переписку с Пенсионным фондом, подозревая обман в начислении пенсии – больно уж мала. Являясь за помощью, жители поселка тащили святому писарю какой-никакой харч. Многие оставляли подношение на пороге просто так, ни за что, уважения ради к земляку, отринувшему все земное.

Через день да каждый день прибегала к Полоротову Полетаиха – баба, которую считали самой зловредной в округе. Ввиду иванова перерождения Полетаиха специально съездила в райцентр и закупила писчей бумаги – но главным образом для собственных нужд. Она заставляла Ивана писать жалобы во все инстанции. Первая, наиподробнейшая жалоба была адресована президенту: одно только перечисление бед и претензий заняло пять страниц. А дальше пошло-поехало: прокурору Полетаиха жаловалась на президента, губернатору – на прокурора, депутатам – на губернатора…

Ивану уж и маятно стало идти на поводу у Полетаихи, но та, злыдня, вознаграждала его драгоценным чистым листком бумаги за каждый исписанный.

Когда Ивану случалось проходить поселком, бабы бросали работу и выстраивались вдоль улицы, пялясь и стыдливо крестясь на задумчиво бредущего бобыля. Мужики, поразмыслив, решили миром заготовить святому писарю дров на зиму.

А после того, как в районной газете «Знамя труда» появилась заметка под заголовком «Лжесвятой из Верхнего Уя», жители поселка стали при встрече кланяться Полоротову в пояс и снимать шапки.

22.

Эту же возмущенную заметку раскопал и некто Бенц – один из «перцев» модного пиарщика Козлова, известный в узких кругах еще и как негодяй по особым поручениям.

Получив от босса задание наведаться в Верхний Уй, Бенц почувствовал себя на коне. Как всегда, когда предстояло решить четко поставленную задачу, могучий бенцов организм испытывал прилив сил сразу во все свои закоулки.

Негодяй гладко зачесал назад кудри, обнажив глубокие аспирантские залысины, надел цветастые шорты, а также футболку с изображением голой розовой задницы и надписью «Don’t worry be happy». Буйно-волосатые ноги энергично понесли его в ближайший кабак. Там Бенц провел полдня, хлебая замысловатые коктейли и так интенсивно болтая с официантками, что у любого другого язык оказался бы на плече.

Бенца, однако, продолжала сжигать внутренняя энергия. Он стал передвигаться по кафе и забегаловкам и молол языком до тех пор, пока сам не почувствовал, что мелет абсолютную чепуху. Тогда Бенц двинулся в центр Шайтанска и, познакомившись на вечерних улицах сразу с добрым десятком скучающих девушек, назначил им свидания в одно и то же время в одном и том же месте.

Негодяй непосредственно приступил к выполнению задания, когда почти стемнело. Он купил у припозднившейся старушки семечек и, развернув кулек, обнаружил на газетном обрывке ту самую заметку о лжесвятом из Верхнего Уя.

Силы, покинувшие было неутомимого «перца», взыграли вновь. Бенц отправился в ночной клуб, где до утра пил, плясал, играл в бильярд и участвовал в малопристойных конкурсах.

Наутро бесчувственное тело Бенца улеглось на заднее сиденье микроавтобуса и взяло курс на Верхний Уй. Негодяй спал крепким шахтерским сном и очнулся уже на полянке, откуда тропка спускалась к поселку. Вчерашние труды не прошли даром даже для его могучего организма: глаза ощутимо заплыли, а лицо, обычно блиставшее свежестью, стало желто-восковым.

-    Вперед, труба зовет, — сказал Бенц себе и водителю и, расправив цветастые шорты, двинулся к цели. Резво сбегая к крайней избе, он был похож на олимпийского гонца, древнегреческого бога Гермеса.

…На Ивана Полоротова опять насела Полетаиха, зловредная соседка. Бобыль калякал под ее диктовку очередную жалобу.

-    Пиши: откель же нам ждать помощи, как не от тебя, — гундела баба. – Мы ж за вас в войну кровь проливали, сколь народу положили, а нонче ты, Джордж, и забыл про нас совсем. Вот при Билле, а до того – при Рональде да при тятьке твоем инако дела шли. Большое нам от вас внимание происходило. Бывалоча, что и до наших мест, Богом забытых, добиралися ваши посылочки с гормональной помощью. А как ты при власти встал, так только и слыхать, что про войны да про побоища. А где ж совесть твоя, имперьялист ты малосольный?

-    Окстись, Полетаиха, креста на тебе нет – чего человека без нужды позоришь! – смутился Иван.

-    Ты пиши знай, много понимаешь – тоже мне, министер иностранных дел Игорь Иванов! Кто им там в америках еще правду-матку прямо в глаза бесстыжие врежет-то, окромя простой русской бабы?

-    Кака-така правда, Бог с тобой? Свои-то нас с кочки на кочку посылают, а Америка с какой радости зачнет посылочки справлять? Она ить не нанималась.

-    Вот ведь святости в тебе прибыло, а ума – все как у Фильки Киркорова. Ты телевизор-то хоть разок послушай, чего говорят. Мы который год как проклятые разоружаемся, армию распустили – она по городам таперь шастает, фулюганит. А Джорджу этому хоть бы хны – повадился рембами своими весь мир честной стращать. Надо ему оно – пусть стращает. Но ты же совесть христианскую имей, посылочку бабке в деревню отошли, как тятька твой родный, от тебя не убудет. А то что же получается – он нефть в Ираке сосет, а мы тут – грязный палец?!

-    Дура ты, прости господи, — мирно откликнулся Иван. – Глупая ты баба, и фитилек твой горит чрезвычайно слабо…

В этот самый момент в сенцах загромыхало, и в дверях возник детина, будто выпавший из телерекламы про тех, кто не дает себе засохнуть. Ивану, правда, он на первый взгляд напомнил календарного мудреца Абая Кунанбаева – у того тоже глаз был заметно мешковатый, скрывшийся в складках.

-    Хэлло, селяне, — поздоровался пришелец, широко раскинув руки, будто стремясь обнять сразу весь Верхний Уй. – Где у вас тут будет лжесвятой Полоротов Иван?

-    Я, — осекшись, сказал Иван. – я святой… Иван.

-    Прямое попадание, — констатировал детина. – А я – апостол Бенц.

-    А откуда же ты будешь, родненький? – пропела любопытная Полетаиха.

-    Оттуда, — сказал Бенц, воздев указательный палец к потолку. – А теперь, бабка, попрошу очистить помещение, и без лишнего фольклора. Ферштеен? Есть совхоз?

Признав за пришельцем большую силу, Полетаиха бочком выпросталась из горницы вон. Она попыталась приткнуться в сенях, чтобы подслушать беседу святого с апостолом, но Бенц без труда разгадал этот маневр. Он вычислил старуху в полумраке сеней, вздохнул:

-    Иного никто и не ждал от нее, этой лобастой воспитанницы шайтанской комсомолии, — и лично вывел за калитку.

Полетаиха обежала весь Верхний Уй с вестью о явлении Ивану апостола. Пока закипали страсти, Бенц успел исчезнуть из поселка. Бобыль же заперся в избе и ни с кем не желал общаться.

На следующее утро Иван вышел из дому ни свет ни заря – босой, в просторной холщовой рубахе и грубых штанах, закрыл ставни, запер калитку, закинул на плечи котомку, молча поклонился собравшимся землякам и в оглушительной тишине, нарушаемой лишь веселым птичьим цвирканьем, направился к дороге на райцентр. В руках Иван сжимал суковатое самодельное древко, а над головой святого полоскалось знамя с отчетливой надписью: «Верните нам губернатора!».

Одинокая фигура Ивана еще не скрылась за поворотом, как Полетаиха сорвалась с места, пулей влетела к себе в избу, выскочила оттуда с иконой и бросилась догонять ходока.

-    Апостольский наказ! – крикнула она перетаптывающейся толпе. – Надо народ подымать! На святое дело идем!

Разом все заторопились, загомонили: Верхний Уй первым подымался на святое дело.

23.

Некоторым мужчинам на роду написано быть низкорослыми. Например, танкисту или сантехнику даже удобно быть низкорослыми.

Но если тебя вознесло в Наполеоны, низкий рост — помеха. Приходится с ним бороться.

Шайтанские наполеоны изыскивали свои способы борьбы. Прокурор округа Неконкретнов – тот заказал себе специальный стул и день-деньской восседал на нем, болтая ногами, как первоклассник. Для посетителей же у него в кабинете стояли подходящие, почти детсадовские стульчики. Мэр Шайтанска Хреноватый, тоже мужичок с ноготок, чтобы выглядеть солиднее, украшал лысину высоченной кепкой.

Вице-губернатор Евгений Повидлов на рекламных щитах с девизом «Хлеб с Повидловым» — щиты эти намозолили глаза жителям Шайтанска –возвышался над заводскими трубами. На самом деле судьба обидела его. На многое и многих он вынужден был глазеть задрав голову.

Вдобавок судьба-злодейка наградила Повидлова гордостью. Он не женился на жердеподобной фотомодели и не обзавелся ботинками на монументальной подошве. Он сконструировал другой постамент – из денег. При помощи известного всей стране олигарха Сметанина, с которым учился когда-то на одном курсе в институте экспериментальной теплотехники.

Самые «отмороженные» телохранители во всем округе были его, повидловские. Ни у кого не повернулся бы язык причислить их к человекообразным. Это были отборные, эксклюзивные представители фауны. Ему, Повидлову, принадлежали самые дорогие и безлюдные рестораны, самые толстые пакеты акций, самые многоэтажные коттеджи, самый громоздкий и неудобный джип.

Самостийное появление близ себя какой-нибудь захудалой чужой фирмочки Повидлов расценивал как насмешку над маленьким своим ростом. Фирмочку давили, ее владельца учили ходить пригнувшись. И очень скоро над окрестным ландшафтом утвердилась одинокая фигурка вице-губернатора. Жить стало скучно.

Начальник окружного ГУВД генерал-майор Взяткин как-то поймал Повидлова за пуговицу и смущенно пробормотал:

-    Ты, ведмедь, всю преступность прихватизировал. Мои орлы какого криминального элемента не копнут – он из твоих архаровцев. Боятся уж на задержания выезжать. Показатели, ведмедь, стали как в Арабских Эмиратах – сплошные нарушения общественной нравственности…

-    Да брось ты убиваться… У вас в ментхаузе дремучий мезозой, живете, хвосты в трусах прячете, — рассеянно ответил тогда Повидлов. – Я же не все в потном кулачке зажал, осталось и вам над чем поментовать…

Но, по совести говоря, если бы не губернаторские выборы, плохо пришлось бы Повидлову. Кровь застоялась…

Так думал он на старте избирательной кампании. И ошибался. Потому что теперь на карте стояло все, чего он успел достичь. Не помогло даже экстренное средство – киллер из Москвы. Губернатор Папченко выбыл из игры, пропал без вести – но Повидлов, оставшись один на дистанции, терпел поражения!

Мотор джипа ревел во всю ивановскую, неуклюжая махина на бешеной скорости неслась шайтанскими улицами, завывая сиреной и распугивая подорожную мелочь. Допугивал ее почетный эскорт – четыре мерса, набитые охраной. За рулем джипа сидел сам Повидлов. На его вспотевшей физиономии застыла гримаса, с какой, наверно, летчик-герой Гастелло пикировал на колонну вражеских танков. На заднем сиденье тряпичной куклой болтался Вадик Костров. Уши его полыхали, а зубы клацали.

-    Урода Папченко выстегнули, так почему же у нас не выборы, а пьянка кровососная? – тихо, но доходчиво цедил вице-губернатор. – Почему его ролики крутятся, листовки штампуются? Почему никакого траура и штаб у него шустрый, как вода в унитазе? Что ни день – мандраж. Из Верхнего Уя аборигены крестным ходом пошли – верните им урода. Председатель Центризбиркома только в мою поддержку вякнул – его тут же автогеном сковырнули, под забор запнули. Кто-то нам благопрепятствует, а мы в этом деле ни черта не вяжем!

Бессловесный Вадик не подавал признаков жизни. Едва он открывал рот, как джип подбрасывало, и Костров уже пару раз рисковал откусить язык.

-    Бабки подгоняю, как шелкопряд, — продолжал яриться Повидлов, — а на выходе голимое кидалово. Нет, кто-то у меня огребет за все эти радости мощной струей!

Джип резко затормозил, оставив в живых старушку, в недобрый час оказавшуюся на повидловском пути. Вадик перевел дух и наконец-то сказал о наболевшем:

-    Женя, ну чего ты вызверился, я тут ни при чем. Ты же знаешь, все наши тухлые дела москвич заквасил. И то самое верхнеуйское нехорошо – его подколка. Киллер, блин, токсичный!

-    Ну-ка, ну-ка, давай гони концептуал, — грозно обернулся Повидлов к Вадику, — повтори, что ты там про Верхний Уй прочирикал.

-    Так при мне же все терки терлись. Москвич своего братана спецом в Верхний Уй заслал – ищи, говорит, друзей нашему мальчику. Братан слетал, отбомбился, а после этого все стенды и сломались, народ за губера зарубаться начал.

-    Инсульт-привет! Это что же – выходит, наши мутанты на Папченко трудятся?

-    Выходит, так, — пискнул Вадик и шмыгнул носом. – Вот оно как дело-то оборачивается.

Повидлов потемнел лицом и круто развернул джип. Не прошло и десяти минут, как вдвоем с Вадиком они ворвались в конспиративную квартирку, где модный пиарщик Козлов дирижировал бурной деятельностью своей команды.

Потревоженные визитерами, клубы табачного дыма разошлись в стороны. Пиарщик, как всегда, находился на боевом посту – за круглым столом в центре комнаты, перед экраном ноутбука.

-    А, Костров! – приветливо произнес модный пиарщик, подняв голову, — хорошо, что заглянул. Тут у нас проблема соотношения технологических ходов встала в новом ракурсе. Щас креатив попрет, мозговой штурм будет. А это кто?

-    Это Повидлов, — бешено сверкая очами, выступил вперед низенький вице-губернатор. – Повидлов моя фамилия. Слыхали?

Даже видавший виды Козлов осекся и замер, привстав со стула. Стало слышно, как капает вода из крана на кухне.

-    Здравствуйте, — сказал наконец пиарщик. – Чем обязан?

-    Чья это квартира? – не двигаясь с места прошипел Повидлов. – Чей это штаб?

-    Вопрос понял, включаю первую передачу. Здесь работает креативная группа губернатора Василия Панкратьевича Папченко, — вежливо отозвался Козлов.

Вадик, охраняющий повидловскую спину, издал нежный девичий стон. Ему очень хотелось упасть в обморок и ничего больше не слышать.

-    Так, — сказал Повидлов, — а кто же тогда «замочил» этого урода?

-    Какого урода?

-    Урода Папченко.

-    Я «замочил» — спокойно произнес Козлов. – Незатейливая технология запутывания. Мальчонка пока что мне не нужен.

-    Что значит «пока что»? Где его тело? Я хочу видеть его тело!

-    Тело улетело. Господин Повидлов, у меня много работы. О чем у нас с вами речь?

-    Базар у нас сейчас пойдет про момент истины и про луч света в темном царстве, — проговорил бледный вице-губернатор, медленно приближаясь к столу. – Ты прилетел из Москвы?

-    Да.

-    На «Шайтанских авиалиниях»?

-    Да.

-    И ты привез лекарства для нашего папы?

-    Что?

-    Лекарства! Для папы! Пароль у тебя такой!

-    Пароль?!

-    Пароль! А у нас – отзыв!

Вадик за спиной Повидлова совсем обмяк и расплылся.

-    Женя, Женя, я самоварник, я конкретно опропиндосился — проблеял он, — Женя, я ж с него там, в порту, поплавка не спросил. Забыл… Это не киллер, в натуре. Женя, это левый экземпляр, не из нашей системы. Их там двое с борта сошло одинаковых…

-    Ни хряк себе запростячина, — протянул Козлов. — Так это что же — я так понимаю, вышли обознатушки? А, представитель заказчика? Ты чей, браконьер?

-    Его, — сквозь слезы Вадик кивнул в сторону Повидлова.

-    Дозрели, значит, — сказал вице-губернатор с недоброй усмешкой. – Доквакались. Осталось выяснить, где наш-то москвич. И где Папченко. И что делать со всем этим. Ты, животное, скажи нашей братве: пусть встанут у подъезда, всех впускают, никого не выпускают. Забубеним сейчас мозговой штурм.

Вадик, покачиваясь от переизбытка чувств, скрылся в подъезде, и тут же в квартиру вбежал, чуть не сбив Повидлова, легконогий негодяй Бенц.

-    Босс, — заорал он Козлову с порога, — все пучком, народы в полях просто пищат – требуют вернуть им нашего мальчика, злобных врагов клеймят. От Верхнего Уя всего верст шестьдесят протопали, а демонстрантов уже — как желтых в Китае! Ой, а что у вас тут за разборки?..

Угнездившийся в углу Повидлов достал пистолет и положил его на ручку кресла.

24.

Правая рука губернатора Папченко, отставной полковник Кривонос повез киллера Баранова на смотрины. Смотрели, на предмет проведения заключительного предвыборного митинга, центральное место Шайтанска – площадь имени Пятой Пятилетки. Был ранний утренний час, постовой в дальнем углу площади поеживался на свежем ветерке. Баранов вылез из черного «Мерседеса» и хмуро оглядел окрестности. Полковник печатал шаг по видавшей виды брусчатке и по-ленински размахивал десницей.

-    Вот тут, — вещал он, — развернется ликующая молодежь с плакатами. Полтыщи штыков как один. Все – потерянное поколение, дети перестройки. Народ ненадежный, но увлекающийся, за бутылку пива душу продаст, за ящик – сам из любого душу вынет. За ними – заградотряд из числа опытных ветеранов, чтоб студенчество раньше времени не разбежалось. Ветераны, кто на ногах держится, все за нас, кто пластом лежит – того однополчане подымут, политику партии разъяснят. На левом фланге – рабочие промышленных предприятий. Им, товарищ москвич, в этом месяце зарплату задержат, так что пролетарии отмобилизуются на митинг как миленькие. На правом фланге поставим бюджетников. Учителя у нас уж год как митингуют, их только позови. Врачей тоже под ружье поставим – если что, окажут учителям помощь. Ну, а на трибуне, само собой – я, на лихом коне, с рядом докладчиков. В центре место расчистим для вип-персон, возьмем их в милицейское оцепление. Тут же – группа метальщиков с гнилыми помидорами, на случай, если враги пожалуют. Напротив – группа с цветами на другой вероятный случай – если вдруг объявится Папченко.

-     Что значит вдруг? – буркнул Баранов. – Пять дней до голосования осталось. Другого случая больше не будет.

-    Над возвращением губернатора мы, товарищ москвич, работаем, — мягко произнес полковник. – Идет кропотливая ежедневная работа. Плохо только, что никто не знает, где он. Но нутром чую: скоро. Скоро объявится. Вот у нас в батальоне казус был: прибегает ко мне один прапорщик, он оружейной комнатой командовал. И чуть не плачет: пропало четыре автомата Калашникова. И так, и сяк он пересчитывал – не хватает, и все тут. А это трибунал и пятно на Вооруженные Силы. Значит, рыдает он, а я нутром чую: где-то здесь автоматы. Пошли вместе считать. Первый раз прогулялись вдоль шкафов – точно, четырех «калашей» нету. Приняли мы тогда по двести граммов для укрепления боевого духа, делаем второй заход – смотрим, два автомата нашлись. Следующую бутылку приговорили, считаем автоматы – вообще все в наличии. Вот так-то. А прапорщика того один черт под трибунал пришлось отдать – оказалось, он, сволочь такая, боеприпасами налево приторговывал, а с товарищами не делился.

Слушая вполуха, Баранов наметанным глазом определял точку для стрельбы. Вариантов набиралось негусто: сильно мешал памятник Ильичу, торчащий прямо посередине главной городской площади. Он закрывал обзор. Чтобы действовать наверняка, следовало расположиться либо в здании мэрии, что, понятно, сопряжено с риском, либо где-то в старом особнячке, притулившемся сбоку.

На обратном пути в губернаторский банно-прачечный укрепрайон воодушевленный рекогносцировкой Кривонос, развалившись рядом с киллером на заднем сиденье «мерса», хлопал того по плечу:

-    Молчишь, москвич? Ну, молчи, молчи. Я таких люблю. Сидит вроде тишком, молчком, а дело движется. Дело-то наше, друг ты мой москвич, вон как продвигается! Рейтинг растет, враг в панике сдает позиции! Помнится, был у меня как-то прапорщик – слова из него лишнего не выдавишь. Только и слыхали от него: «Виноват» да «Не могу знать». И вот служил он себе год за годом, как глухонемой. Но как-то раз наши офицеры по пьяной лавочке залезли к нему в стол, досмотрели личное имущество – заначку искали. А нашли толстую такую тетрадочку – оказалось, прапорщик вел, понимаешь, интимный дневник. Аккуратно вел, каждый день чего-нибудь записывал. В жизни-то помалкивал, а на бумаге так он кудряво каждого офицера обкладывал, такими, брат, матюками крыл – прямо Лев Толстой, «Севастопольские рассказы», классик и современник. Ну, сперва ему герои тех рассказов сильно морду набили, а потом пришлось прапорщика в запас переводить, от греха подальше. Так ведь что: его сочинения мы еще полгода личному составу вслух читали – до того, гад, складно врал!

Баранов, прикрыв глаза, думал, что назойливый полковник может провалить всю операцию. Надо было от него отрываться, пока не поздно.

Вечером, когда Кривонос проводил обычную банно-прачечную поверку, Алексей спустился в тир, взял там давно пристрелянную снайперскую винтовку, незаметно разобрал ее и уложил в сумку. Затем вернулся в свои новорусские покои на четвертом этаже. Кумир Баранова, интеллигентный кикбоксер Джимми Маккуксис в одном из своих легендарных фильмов совершал побег в схожей ситуации. По примеру Маккуксиса Алексей полчаса медитировал, затем прочистил легкие боевым кличем тайских бульдозеристов, открыл окно и длинным прыжком, с сумкой на плече, перемахнул из комнаты на ветку дальнего дерева. Тень киллера быстро затерялась среди вечерней листвы.

25.

Олигархи Сметанин и Рабинович, от чьих финансов единственно зависел исход шайтанских выборов, договорились встретиться, уважая старые обычаи – в баньке. В неприметный оздоровительный комплекс «Водолей» на окраине столицы целую неделю поочередно наведывались представители обеих служб безопасности, бдительно наблюдая друг за другом, чтобы исключить неприятные сюрпризы. Наконец все было готово к встрече дорогих гостей.

Почти одновременно прибыв в «Водолей», олигархи проследовали каждый в свою раздевалку, и на их телах не осталось ничего, кроме золотых цепей, пары татуировок и перстней с бриллиантами. Пухлый белотелый Сметанин и поджарый волосатый Рабинович церемонно сошлись у богато накрытого стола и обменялись протокольными приветствиями.

-    Ну, типа, со свиданьицем, Владимир Олегович, — сказал Рабинович, подняв крошечную запотевшую рюмочку. – Гора с горой не сходится, а братва с братвой все равно конкретно в десны рубится.

-    Угм… Со свиданьицем, Роман Абрамыч, — отвечал ему Сметанин. – Поляна у нас попилена, круче нас только яйца, выше нас только звезды. Будем!

Некоторое время олигархи кряхтели, предоставив себя массажисткам, потом вяло плескались в бассейне с девочками. Покончив с формальностями и удалив посторонних, уселись за стол.

-    Традиции, верняк, святое дело, м-ма — сказал Сметанин, — но в последнее время что-то лениво стало отрываться в этих лепрозориях. Не каникулы, а доставалово.

-    Не в кассу, — подтвердил Рабинович, жуя капустку. – А ты по спорту приколись, сейчас правильные пацаны по заветам папика кремлевского живут: кто на самбо закрученный, кто на горных лыжах йожится.

-    Ц-ц-ц… Да я вроде на боксе поднимался – выгнали. За жестокость. Вот и размордячился, м-ма.

Олигархи помолчали, ковыряясь вилками в тарелках.

-    Вот что, Роман Абрамыч, — отвалившись от стола и закурив, произнес Сметанин. – Надо бы за Шайтанск маленько побазарить, угм? Такая наколка замаячила, что нас с тобой там разводят, как на параде.

-    Одно могу сказать, Владимир Олегович, — неспеша отозвался Рабинович. – Крепчают непонятки в этом их шайтанском кишлаке. Народец конкретно с катушек съехал, чего хочет, то и творит.

-    Братва прикидывает, народец не сам чекалдыкнулся, помогли ему, м-ма. Кто-то там технично рулит ситуацией, угм?

-    У руля у нас всю дорогу одна харизма дежурит, — спокойно сказал Рабинович. – Безальтернативная.

-    Ц-ц-ц… Вот мне сердце-то и подперло с недетской силой: денег осталось последние пять сантиметров, а тут чей-то мутный интерес проклюнулся. В натуре, западло становится в Шайтанск бабло вливать, Роман Абрамыч, угм?

Рабинович прищурился и с полминуты глядел Сметанину прямо в лицо.

-    Душевно язык жуешь, Владимир Олегович, — наконец проворчал он. – Только о том, что бабок жалко, ты Оксане Пушкиной лучше рассказывай. Я-то ведь в Шайтанске чисто по понятиям расклады мастырил, а ты на моего Папченку киллера наслал, вагон «зелени» на мокруху отслюнил.

-    Разведка у тебя фишку рубит, — сказал Сметанин, — это факт. Был момент – обурь на меня нашла, в глазах потемнело, метнулся к киллеру, м-ма. После того как твоя братва всех кремлевских чинариков на моего Повидлова спустила – он прямо весь обсморкался, болезный. А пиарщика-волчару, у которого обе лапы мохнатые, не ты ли, Роман Абрамыч, проплатил — угм?

-    Не пузырись, — решительно оборвал его Рабинович, — хорош предъявы гнать. Прокисло там, в Шайтанске, наше соцсоревнование. Это оба мы радарами поймали. Я прокачал информацию: не кто-нибудь, а сам Андрей Вольфрамыч с высоты собственного веса нам с тобой масть размочил. Теперь, если не вкопаем по тормозам, замучимся пыль глотать, как папик россиянам обещал.

-    Равноудалят влегкую, — протянул Сметанин. – Гаситься надо. Знать бы еще, кого Вольфрамыч пихает в губеры, м-ма.

Рабинович опять прищурился и весело сообщил:

-    Так и быть, шепну по дружбе – сверни-ка ушко кренделем: Повидлову не светит, можешь не упираться. Губером в обратку выберут Папченко. Еще четыре года нам с тобой топтать в Шайтанске одну поляну. Ты же в курсах, Папченко – крестьянин ненавязчивый, оба кармана оттопырит, знай накладывай.

-    Ц-ц-ц… Обидно, слушай, — пожаловался Сметанин. – Сколько бабла я в Повидлова вкачал – вспоминать ломает… Просто космогонические бабки, м-ма. Выходит, лоханулся. Предложение мое такое, Роман Абрамыч: давай-ка, чтоб друг на дружку косяка не давить, завернем коньки этим неуловимым мстителям. Ты – пиарщику, я – киллеру, угм? Типа восстановим статус-кво – и ляжем на дно. И пускай весь этот застиранный Шайтанск за своим губером засыхает, как голодный эфиоп.

-    Экономика должна быть экономной, — согласился Рабинович. – А Вольфрамычу мы и так уже отгрузили хрустов по полной программе.

Олигархи пожали друг другу руки. На обоих рукавах полноводной зеленой реки мигом были воздвигнуты две запруды, заработали возвратные механизмы, и воды потекли вспять.

26.

Модный пиарщик Козлов грустно и задумчиво глядел на пистолет, лежавший близ вице-губернатора Повидлова. Гориллы-телохранители успели перекрыть вход в квартиру и в свою очередь лениво наблюдали за пиарщиком. Штатный негодяй Бенц, в недобрый час переместившийся из кабака прямо на арену боевых действий, отрешенно грыз ногти. Он бывал еще и не в таких переделках.

-    О’кей, — сказал Козлов Повидлову как-то уж слишком медлительно и неуверенно, — может быть, вы еще не все потеряли. Может быть, у вас еще получится сохранить кресло вице-губернатора.

-    Что? – просвистел Повидлов из своего угла. – Чего ты там хлюпнул?

-    Ну, если перевести по понятиям, то я говорю, — терпеливо пояснил пиарщик, — что попал ты по всем раскладам в суповой набор. Конкретно навернулся на политике. Но «корочки» вице-губерские тормознуть, чтобы они у тебя из ширмы не уплыли – это типа еще проходняк. Секи фрагмент, братан, не прощеми свой крайний шанец. Чулканешься, пока волыной понты нагоняешь.

Взбешенного Повидлова подбросило вверх и понесло к наглецу-пиарщику.

-    Замочу, в натуре! – почти шептал от ярости вице-губернатор. – Так уделаю, что мелочь в карманах расплавится!

-    Станиславский бы поверил, а я нет, — равнодушно сообщил Козлов. – Я, братан, категорически против монотонности и инвариантности. Я, братан, за процессуальность процесса. Ты чисто по-русски понимаешь, нет? Позавчера твой шеф Сметанин договорился с Рабиновичем, что губернатором останется Папченко. Вчера Сметанин встретился в Кремле с Андреем Вольфрамычем. А завтра оба «бугра», Сметанин и Рабинович, прилетят сюда, в Шайтанск и вместе посадят Папченко на царство. Вот и прикинь свою инфляцию к мировым стандартам, братан.

Бледного Повидлова трясло.

-    Врешь, — выдавил он.

-    Очень мне это надо, — пожал плечами Козлов и буркнул в сторону подоконника, — Бенц, набери-ка этому дяде Андрея Вольфрамыча. Пусть получит черепно-мозговую из первых рук.

Негодяй Бенц выудил из кармана цветастых шорт мобильный телефон и, поколдовав над ним, заорал в трубку:

-    Андрей Вольфрамыч? Это Бенц, из Шайтанска, от Козлова. У нас тут сидит один такой неадекватный господин по фамилии Повидлов – он маленько не ориентируется в ситуации. Очень просим сориентировать, Андрей Вольфрамыч. А то жаль человека, совсем зазря пропадает.

На Повидлова было больно смотреть. Он съежился и постарел. Бенц, не слезая с подоконника, поманил его пальцем, и вице-губернатор сомнамбулой двинулся навстречу судьбе. Трясущимися руками он взял у Бенца трубку.

-    Повидлов? – выстрелила трубка звонким голосом кремлевского небожителя. – Привет, бродяга. Ты давай пацанов-то слушайся. От них одно добро. А если будешь сильно разборчивым – считай, что между нами шифоньер. Бурли решалкой, Повидлов, преть некогда. Ты теперь, в общем, в большом минусе, пробуксуешь – и полетишь из партии власти белым лебедем. Так что не взводись, не будь грузином. Все, отбой.

Очень осторожно вице-губернатор вернул мобильник хозяину и, еле переставляя ноги, подошел к столу.

-    Что я должен делать? – глухо спросил он у Козлова.

Модный пиарщик отвлекся от ноутбука, сладко потянулся и ответил, глядя куда-то мимо Повидлова:

-    Завтра на митинге ты, братан, скажешь ласковые слова про губернатора Папченко. Объяснишь народу, что такое хорошо. И будет тебе счастье. Бенц, проводи товарища.

Негодяй спрыгнул на пол и за локоток повел Повидлова на выход. Тот повесил голову и брел, как старорежимный каторжанин по Владимирскому тракту. Бенц передал вице-губернатора его гориллам и помахал всем им ручкой.

-    Пистолет! – напомнил Козлов. – Пистолет забери!

Повидлов, не оборачиваясь, махнул рукой и пропал из поля зрения.

Козлов прошелся по комнате, взял пистолет, рассеянно повертел его и сказал Бенцу:

-    Этот уже не выстрелит. Выброси его на помойку.

-    Легко! – ответил исполнительный негодяй.

27.

Киллер Баранов обосновался у чердачного окна, откуда открывался прекрасный вид на центральную площадь Шайтанска. И трибуна, и пространство перед ней лежали как на ладони. Снайперскую винтовку Алексей давно уже собрал и установил, теперь оставалось ждать начала митинга и появления на нем губернатора Папченко.

Киллер коротал время, шевеля пальцами ног по методу своего кумира, интеллигентного кикбоксера Джимми Маккуксиса, и читая про себя наизусть прозу Гаврилы Державина. К десяти часам утра, когда площадь была уже запружена народом, Алексей заканчивал «Разсуждение о достоинстве государственного человека».

-     «Вот его качества, — шептал киллер бессмертные державинские строки, — он благочестив, издетства напоен страхом Божиим, яко началом всякой премудрости…».

Наконец на трибуне показалось окружное начальство, ведомое отставным полковником Кривоносом, и толпа отозвалась мощным гулом. Из динамиков пропели фанфары.

-    Товарищи! – воззвал Кривонос и прислушался к тому, как громовой его голос раскатывается над Шайтанском. – В это воскресенье все мы как один идем голосовать. Выбирать будем сердцем, как положено. Кто не с нами, тот против нас и льет воду на мельницу. Дело наше, сами знаете, правое, враг будет разбит, победа будет за нами, а там ее и отпразднуем. Торжественный митинг прошу считать открытым.

Полковник переждал крики и аплодисменты и продолжил:

-    Слово для основного доклада предоставляется товарищу Кривоносу – то есть мне.

Докладчик восхвалял мощь и гений губернатора Папченко, и в оптический прицел киллер видел, как скучнеет толпа. Студенты опустили транспаранты на землю и тайком распивали пиво. Приставленный к ним заградотряд ветеранов и пенсионеров переминался с ноги на ногу. Вдруг полковник прервал речь и уставился туда, где из площади вытекала главная улица Шайтанска – проспект Ленина. Туда же, кстати, тянул длань и сам бронзовый Ильич, попирающий трибуну. Митингующие тоже, привстав на цыпочки, повернули голову в ту сторону.

По направлению к трибуне, в сполохах милицейских и медицинских «мигалок», двигалась значительная и скорбная процессия. Во главе ее шагал верхнеуйский бобыль Иван Полоротов, неся полотнище с надписью «Верните нам губернатора». За ним тянулись запыленные ряды поднявшихся на святое дело жителей шайтанской глубинки. Кто нес образа, кто – самодельные знамена и штандарты, некоторые вздымали над собой портреты Сталина и губернатора Папченко.

-    Народ – он разбирается, что к чему, — возопил с трибуны Кривонос. – Народ – он сделал свой выбор. Он голосует, чем может – и сердцем, и руками, и, понимаешь, ногами. Ура славным патриотам – самым сознательным гражданам Шайтанского автономного округа! Ура, товарищи!

Военный оркестр грянул марш, крестный ход сознательных граждан протаранил толпу митингующих. Некоторое время царила сумятица, но вскоре провинциалы растворились среди столичных шайтанцев. И тут же завывание сирен раздалось с другой стороны площади Пятой Пятилетки, где в нее впадала улица Ревтрибунала.

На площадь вползли два чудовищных автомобиля, похожие на лакированных бегемотов. Киллер напрягся и плотнее приник к прицелу. Милиция, потея, прокладывала чудовищам путь, и они, беззлобно урча, подкрались к самому подножию трибуны. Из чрева первого автомобиля неспеша вывалился,  поддерживаемый клевретами, человек, упакованный в дорогой костюм, и митинг восхищенно выдохнул, узнав известного на всю страну олигарха Сметанина. Тот как будто спросонья помахал народу рукой и застыл на месте, морщась и сосредоточенно разглядывая свой галстук.

В это время из второго авто птичкой выпорхнул новый гость – поджарый, в ярком спортивном костюме. Явление шайтанцам следующего олигарха – Рабиновича — вызвало новую бурю эмоций. Рабинович, счастливо улыбаясь, подлетел к Сметанину, схватил его вялую руку и изобразил композицию «Рабочий и колхозница». Затем шустрый Рабинович на рысях вернулся к своему авто, секьюрити еле поспевали за шефом. Олигарх вскарабкался на крышу автомобиля и некоторое время дирижировал ревом публики, радостно сверкая зубами сквозь трехдневную небритость.

-    Товарищи! – надрывался на трибуне полковник. – Прошу соблюдать тишину и спокойствие. Встретим наших дорогих гостей, как отцов родных. Митинг продолжается, несмотря на всеобщее ликование!

-    Да затащите же вы их сюда, на трибуну, — прошипел Кривонос в сторону от микрофона, — пока, не дай Бог, люди им приватизацию не припомнили.

Начальник окружного ГУВД генерал Взяткин, тряся двойным подбородком, метнулся вниз, чтобы исполнить приказ полковника. Пока он перекатывался по ступеням, Рабинович спрыгнул с машины и распахнул одну из ее многочисленных дверей. В стихийно установившемся молчании из салона показались сначала ноги и пузо, а затем и все внушительное туловище шайтанского губернатора Папченко. Ступив на родную землю, он гордо поднял заметно загоревшую физиономию и суровым взглядом обвел передние ряды земляков.

Палец киллера Баранова лег на спусковой крючок и начал плавное движение. Народ охнул, нестройно всхлипнул и в следующую секунду сошел с ума.

28.

Генерал Взяткин еле успел спасти обоих олигархов: шайтанцы смяли все заслоны и бросились к своему блудному губернатору. На несколько секунд Папченко пропал из виду, взгляд озадаченного киллера рыскал по мятущейся толпе, выхватывая то опрокинутый набок вип-автомобиль, то незадачливого телохранителя, на карачках отползающего от того места, где только что стоял губернатор. Но вот губернаторскую тушу вытолкнуло наверх, десятки рук подхватили ее и понесли на трибуну. Над площадью стоял монотонный тяжелый рев, в который вплетались слабые позвякивания военного оркестра.

Кривонос, забывшись, орал что есть мочи прямо в микрофон:

-    Отставить беспорядки! Стоять! Ма-алчать! Всех к стенке поставлю!

Папченко безропотно, как покойник, плыл над толпой, задумчиво уставившись в пасмурные небеса. Его сопровождали замершие в таких же строгих позах тела помощника, советника и референта. Киллер несколько раз брал его на мушку, но путь губернатора был настолько неверным, что в конце концов Баранов сплюнул и в сердцах оттолкнул винтовку.

-    Скажи хоть ты им! – прохрипел Кривонос своему соседу, ректору Шайтанского госуниверситета Стыдобьеву и, пошатываясь, отступил от микрофона.

Вовсе безголосый Стыдобьев булькнул от неожиданности и попытался отказаться, жестами напоминая, что не может говорить. Однако остальные трибунные стояльцы дружно выперли ректора на передний край.

Стыдобьев зачем-то пощелкал по микрофону пальцем, перекрестился, поднатужился и просипел, отчеканивая каждое слово:

-    Водку! После митинга! Будем раздавать! Бесплатно! По две бутылки в руки! Но в порядке очереди! Все – живо по местам!

Площадь на мгновение замерла – и со всех будто слетело наваждение. Толпа пошла на попятную, отхлынула, а осмелевшие стражи порядка по ходу дела отвешивали кое-кому подзатыльники. Губернатора без труда отбили у растерявшихся обывателей, бережно поставили на землю и сопроводили на трибуну. С прежней суровостью озирая подведомственные территории, Папченко донес пузо до микрофона.

-    Ну что, господа-товарищи, безлошадная прослойка, — протрубил он, — соскучились? А то поди вольготно вам тут было без губернатора, туда-сюда?

-    Нет! – вырвалось у толпы и раскатилось из края в край.

Киллер Баранов в очередной раз приник к оптическому прицелу.

-    У-у, иуды! – погрозил землякам Папченко. – Насквозь вас вижу, туда-сюда! Все вражеских сплетней распространяете, все подгадываете, как бы губернатору свинью под больную мозоль подложить! А губернатор об вас, дураков, заботится, губернатор общественно, понимаешь, полезных дел делает, ночей не спит! Вот взять бы и как дать бы вам по-нашему, по-русски!

Баранов вновь готов был выстрелить, но Папченко неожиданно нагнулся и исчез за трибуной. Откуда-то снизу губернатор добыл необъятных размеров чемоданище и, при помощи гендиректора алюминиевого завода Маленьких, пыхтя и отдуваясь, взгромоздил его на гранит, рядом с собой. Киллер опять был вынужден прохлаждаться: чемодан скрывал от него «клиента».

-    Некоторые тут спрашивали всяких вопросов: где губернатор, туда-сюда? Чем занят? – вещал Папченко. – Договорились вплоть до того что. Развязали языки. Приписали губернатору пьянство, разврат, прочих безобразий. А губернатор в это время, как пес голодный, московских порогов обивал. Вот, — Папченко широким жестом указал на чемодан, — что тут перед вами лежит? Пьянство и разврат лежат? Нет, товарищи-друзья, тут перед вами лежит полное погашение долгов перед бюджетниками Шайтанского автономного округа. Всем выдадим, организованно, в установленном порядке, по-нашему, по-русски, понимаешь! Не себе губернатор старался, вам, подлецам, старался! И большое спасибо, туда-сюда, Роману Абрамычу Рабиновичу, который откликнулся, изыскал и профинансировал это святое дело под самый низкий процент.

Разразились овации. Подвинув Папченко, у микрофона чертиком заплясал Рабинович. Успокоив толпу, олигарх весело сообщил:

-    Мы тут с уважаемым Сметаниным Владимиром Олеговичем чисто посовещались и решили: надо помочь. Регион проблемный, ну а мы патриоты и все такое. Как говорится: натараканил бабла выше крыши – поделись с народом. И конечно, хватит уже тут в Шайтанске цирк с конями устраивать. Хватит предвыборных разборок, грязи, кидалова, поливалова. Есть у вас губернатор – чего ж тут выеживаться? Задача у нас одна. Конкретно – единство, мир во всем мире и каждому достойную жизнь. И пусть сейчас по этой теме выступит господин Повидлов – вы его знаете.

Низенького вице-губернатора сопровождали дылды из охраны олигарха, в их окружении Повидлов выглядел особенно жалко. Его довели до лобного места, и все вокруг притихло. В кромешной тишине Повидлов прокашлялся и выдавил:

-    На предстоящих выборах предлагаю поддержать мудрого государственника Папченко Василия Панкратьевича. Вместе с ним, под его чутким руководством мы, опытные экономисты, обеспечим и приумножим. А также извиняемся за свои политические ошибки, — невпопад добавил вдруг вице-губернатор.

-    Давно бы так! – воскликнул Папченко, приподнял своего недавнего соперника и троекратно расцеловал его. Следующим в губернаторские объятия попал Рабинович, он подставлял под поцелуи щетину и жмурился, как кот. Следующим  в очереди стоял олигарх Сметанин, заранее облизывавший свои полные губы…

Только в этот момент киллер Баранов понял, что целиться в губернатора больше не имеет смысла. «Клиент» и заказчик прилюдно лобызались, исход шайтанских выборов был предрешен. Алексей ругнулся, а потом перевел прицел выше, туда, где над ленинской толоконной головой кружилась стая ворон, и выстрелил в одну из них. Под неутешное карканье жертва кувыркнулась в воздухе и упала прямо на слившихся в экстазе воротил большой шайтанской политики.

-     «Бьем мы других – и свои подставляем мы голени стрелам, — бросая винтовку, произнес киллер гекзаметры сурового древнеримского сатирика Авла Персия Флакка. – Вот и свобода тебе, вот тебе отпущенье на волю!».

Натянул на голову мятую шляпчонку, запахнул плащик и вышел вон.

29.

В день губернаторских выборов Шайтанск празднично преобразился. Сама погода – благословенная погода едва наметившейся осени — подымала настроение, утихомиривала страсти, вселяла надежды. Повсюду трепетали уличные «растяжки» с девизом «За Родину, за Папченко!». Специально обученные агитаторы бродили по мирным дворам, по солнечным улицам, сбивали горожан в табуны, вели к избирательным участкам. Шайтанцы охотно поддавались на нехитрые уловки агитаторов.

-    А ну как я заместо Папченки против всех галочку воткну? – беззлобно шутили некоторые.

-    Не старайся, голоса уж посчитаны, — неслось в ответ.

Вице-губернатор Повидлов тоже поддался благодушию, витавшему в шайтанском воздухе. Отправившись голосовать, он вылез из своего джипа досрочно и пешком прогулялся до избирательного участка. Неподалеку от входа, украшенного кумачовым лозунгом и гирляндой воздушных шаров, Повидлов заметил чью-то согбенную фигуру. Перед нищим, одетым вполне прилично, в костюм-тройку, лежала аккуратная шляпа. Подойдя, в порыве альтруизма, поближе, вице-губернатор разобрал бормотание попрошайки:

-    Подайте бывшему председателю Центризбиркома…

-    Александр Семеныч! Какими судьбами? Почему в таком виде? – изумился Повидлов.

Бывший председатель Центризбиркома Грешняков поднял полные печали глаза и промычал:

-    Каждый имеет право на жизнь. Конституция России, глава вторая, статья двадцатая. Подайте!

-    Так я же вам, Александр Семеныч, триста тонн зеленых отгрузил! Что же вы?

Грешняков потупился и покраснел.

-    Как меня с должности сняли, — сказал он, — решил я это дело отметить. Ужин заказал в номер, девочек позвал, мальчиков, то-се… Очнулся – ни ужина, ни девочек, ни денег. Из гостиницы выгнали… Вот – на билет до Москвы собираю…

Повидлов хмыкнул, пошарил в кармане, бросил в грешняковскую шляпу сто долларов и пошел своей дорогой.

-    Достоинство личности охраняется государством, — крикнул ему вслед Грешняков. – Глава вторая, статья двадцать первая!

Голубое небо над его жидковолосой неприбранной головой прочертил самолет. В нем летели в Москву модный пиарщик Козлов и модный киллер Баранов. Они, одетые, как близнецы, вновь сидели рядом и не разговаривали. Они отдыхали.